repead.ru 1 2

Альманах «Наука. Инновации. Образование»,

М.: РИЭПП, 2007. – Вып. 2. – С. 74 – 95.


Плюснин Ю.М.

Эпистемология и стратегия научного поиска1

Аннотация

Типология стратегий научного поиска и стилей профессионального поведения сопоставлена с методологическими установками академических учёных. Выдвинута гипотеза о детерминации стратегий профессионального поведения эпистемологией, определяющей методологические подходы исследователя к предмету своей деятельности. Методология классического естествознания обусловливает формирование стиля поведения, описываемого как «цеховой». Методология социального и гуманитарного познания ориентирует исследователя на выбор альтернативного стиля поведения «презентатора». Аргументами в пользу предложенной гипотезы являются примеры расширяющихся междисциплинарных исследований, в которых представители естествознания обращаются к решению социальных проблем (например, социально-экологических), или стремление гуманитариев к методологии естественных наук (например, археологов и лингвистов). В обоих случаях наблюдается сдвиг как в методологии, так и в предпочитаемом стиле профессионального поведения. Естествоиспытатели, вынужденные работать в несвойственной им методологии, перетекают в лагерь «презентаторов». Гуманитарии, стремясь к применению классической методологии естествознания, массово переходят к стратегии «цехового» учёного. «Эпистемологический сдвиг», наблюдаемый в современном естествознании и классифицируемый как кризис науки, сопровождается, среди прочего, распространением «презентационного» стиля поведения, ранее несвойственного академическим учёным. Высказано предположение, что это отразится и на грядущих институциональных изменениях науки.

Введение

Центральный вопрос, обсуждаемый в этой работе: Может ли эпистемология определять стиль профессионального поведения ученого? Действительно, приверженность ценностям науки и профессиональным установкам связана с методологией научного поиска, с теми способами, которые учёный использует для «открытия Истины» и «производства научного знания». Следует ли из этого, что и самый стиль профессионального поведения, выраженный в повседневной рутине труда учёного, также зависит от методологии? Далеко не очевидно.


Ранее, в результате эмпирических исследований научных сообществ Российской академии наук, я предложил типологию альтернативных стратегий профессионального поведения академического учёного - «цеховиков» и «презентаторов». «Цеховой» и «презентационный» стили поведения полярно ориентированы, поскольку первый нацелен на «поиск объективной истины», а второй – на адекватное исполнение социального заказа. Соответственно, может быть выдвинута гипотеза о детерминации альтернативных стратегий эпистемологией, определяющей методологические подходы исследователя к предмету своей деятельности. Эпистемология естествознания, базируясь на исторически «узаконенных» и эксплицитных принципах, радикально отличается от эпистемологии социальных и гуманитарных наук, которая выстраивается на реляционных и всё ещё не определённых однозначно принципах. «Бессубъектность» (в смысле К. Поппера) эпистемологии естествознания позволяет учёным в своей профессиональной деятельности использовать стратегии «цехового» исследователя, («гелертера», по терминологии А.А. Любищева), усвоившего ценностные установки науки конца 19 в. – первой половины 20 в.

В противоположность этому, значительное отличие эпистемологических принципов социальных и гуманитарных наук от принципов естествознания, сопровождающая их неопределённость, размытость методологии могут являться условиями того, что исследователь в своей деятельности вынужден ориентироваться не на поиск истины, а на обеспечение конкретного социального заказа. Это фиксируется в стиле профессионального поведения, который начинает воспроизводиться в научном сообществе. Кроме того, обнаруживаются важные побочные эффекты смены стратегии научного поиска от поиска Истины к получению Пользы, сопровождающиеся подкреплением в виде не только материального вознаграждения, но и повышения социального статуса (власти и влияния), более привлекательные, нежели стимулы, действующие в профессиональной среде. В результате может складываться стратегия профессионального поведения, характеризующаяся признаками «антрепренёрства» (в смысле Дж. Раветца) и соответствующий стиль учёного-«презентатора».


Важными аргументами в пользу того, что методология научного поиска определяет и может искажать (сдвигать) стили профессионального поведения учёного, являются междисциплинарные исследования, в которых представители естествознания обращаются к решению социальных проблем (например, социально-экологических, что инициировало создание «социологии риска» и появление соответствующих «экспертов», ярких представителей «презентаторского» стиля в науке), или тяга гуманитариев к методологии естественных наук (например, лингвистов и археологов), что способствует массовому переходу их к стратегии «цехового» учёного.

Для обоснования выдвинутой гипотезы я должен рассмотреть типологии стратегий научного поиска и основанные на них стили профессионального поведения учёных, соотнести их с предложенной типологией «цеховиков» / «презентаторов», а эту последнюю – с эпистемологическими принципами, присущими классическому естествознанию и с той её «дериватной формой», эпистемологией современного гуманитарного и социального знания, которая рассматривалась в весьма широкой оценочной шкале от «антинауки» (Дж. Холтон) до возрождения ренессансного гуманизма (С. Тулмин) и науки ближайшего будущего. В каждом случае это потребует специального описания.

Типологии стилей исследовательского поведения учёных

Интерес к исследовательскому поведению человека существовал задолго до того, как деятельность учёного стала профессией2. Когда же она стала профессией, способы, которые использовали учёные для «стремления к истине» и «производства нового научного знания»3 – стратегии научного поиска и их реализация в стилях профессионального поведения – находились почти непрерывно под пристальным вниманием, сначала в результате рефлексивной деятельности самих исследователей, а через сотню лет, с первой половины 20 в., и профессионалов-науковедов (Огурцов, 2000). Очевидно, что любая такого рода рефлексия имела результатом создание типологии стратегий исследовательского поведения. На худой конец феноменологической классификации стилей поведения профессионального учёного4.


Соответственно, разнообразных классификаций было предложено и предлагается очень много5. Как правило, классификации, составлявшиеся самими учёными или философами, носили умозрительный синкретичный характер, являлись результатом обобщений неполной индукции, основывались на обыденной практике, либо бывали простой шуткой (уже хрестоматийный пример Ганса Селье). Выстраиваемые позже классификации науковедов чаще основывались на оппозиционных (бинарных) описаниях стратегий и стилей поведения учёных, в большей или меньшей степени подкреплённых эмпирическими работами. С одной стороны, дифференциация поведенческих стилей проводилась по институциональным (внешним) признакам, таким, как осуществление деятельности учёного в академической лаборатории или на производстве (Kornhauser, 1962), в зависимости от наличия или отсутствия у учёного управленческого статуса (Pelz, Andrews, 1976), необходимости выхода в политику и практику социального управления, обращаться к решению экономических проблем (Филиппов, 1993).

С другой стороны, более интенсивное внимание привлекали социально-психологические характеристики осуществления исследований, которые требовали от учёного определённого сочетания личных качеств с умениями и предрасположенностью к деятельности в рамках той или иной стратегии поведения (напр.: Любищев, 1998 (1917); Карцев, Ярошевский, 1978; Карцев, 1984; Юревич, 2001). Особое внимание уделяется предпочитаемым когнитивным стилям, нередко противоположным, при этом выбор определённого стиля может быть связан с личностными особенностями учёного, прежде всего со свойственным ему когнитивным стилем решения задач (напр.: Kaufmann, 1979; Kaufmann, Martinsen, 1991; Kirton, 1976).

Значительное число последующих эмпирических исследований показало, что бинарные классификации стилей профессионального поведения учёных, несмотря на искусственность и умозрительность, имеют всё же статистические и содержательные типологические подтверждения (напр.: Kornhauser, 1962; La Porte, 1965; Cotgrove, Box, 1970, Hall, Lawler, 1971; McCarrey, Edwards, 1973; Beauvais, 1992).


В результате мы имеем разнообразные по содержанию типологии стилей исследовательского поведения как научных коллективов, так и отдельных исследователей. Это и стратегии «настоящей» и «антрепренёрской» науки (первые ориентированы на поиск истины, вторые – на выполнение социального заказа, сопровождающегося получением ожидаемого результата; Ravetz, 1971). Это также психологические в своей основе полярные типы «исследователя» и «ассимилятора», базирующиеся на известной концепции Ж. Пиаже об ассимиляции и аккомодации как двух способах адаптации в процессе решения проблемы (Kaufmann, 1979), или также полярные типы «адаптатора» и «инноватора», основанные на альтернативных когнитивных стратегиях человека при решении проблем, способные жёстко детерминировать его поведение (Kirton, 1994). Построенные на разных основаниях, такие классификации не всегда сопоставимы6.

Широкое распространение получили социально-психологические по содержанию классификации стилей профессионального поведения, основным дифференцирующим критерием которых является функциональная роль, принимаемая учёным в науке, во многом в согласии с собственной индивидуальностью и когнитивными преференциями (Ярошевский, 1978; Карцев, 1984; Юревич, 2005).

Ещё одним широко используемым основанием для аналогичных типологий является критерий мотивации профессиональной деятельности и соответствующие ценностные установки учёных, позволяющие установить единообразные критерии для создания разнообразных бинарных типологий. Одной из первых и самых известных типологий является, например, дифференциация учёных на «классиков-индукторов» и «романтиков-интуитивистов» В. Оствальда. Или такие глубоко не проработанные, а зафиксированные скорее на интуитивном уровне оппозиционные классификации, как деление на типы «настоящих» исследователей и «гелертеров»-исполнителей (Любищев, 1998), «видимых» и «невидимых» учёных (на социально-политической сцене; Филиппов, 1993).

Многообразие типологий свидетельствует о многообразии факторов, детерминирующих и направляющих научную деятельность. Несомненно, это внешние социально-политические, институциональные и экономические, так же как внутренние, определяющие жизнедеятельность научного коллектива, психологию отношений между учёными, имеющие значение для направленного «социального отбора» в науку людей, обладающих, помимо интеллекта и креативности, определённым комплексом индивидуальных черт (личностным профилем).


Имеют значение и гносеологические аспекты, именно потому, что научная деятельность есть специфическая познавательная деятельность. Мне представляется важным обратить внимание именно на эту группу факторов, детерминирующих профессиональное поведение учёных. В частности, важнейшими представляются методологические установки, те познавательные стереотипы, которые учёный усваивает в университете и в дальнейшем использует во многом неосознанно, оставаясь их приверженцем в течение всей профессиональной карьеры.

Я задался целью осуществить анализ влияния методологических установок (шире, теоретико-познавательных принципов осуществления деятельности исследователя) на стратегию научного поиска и соответствующий ей стиль профессионального поведения. Он проведён на примере предложенной мною несколько лет назад типологии «цехового» и «презентационного» стилей профессионального поведения учёного (Плюснин, 2003). Попробую обосновать моё предположение, что приверженность тому или иному стилю профессионального поведения, базирующемуся на профессиональной мотивации, находится под сильным влиянием методологии, приверженцем которой является учёный (точнее, явной или неявной для самого учёного его приверженностью естественнонаучной эпистемологии или эпистемологии гуманитарных и социальных наук). Предварительно необходимо провести более детальное различение стилей профессионального поведения и сопоставить их с теоретико-познавательными установками их носителей.

«Цеховики» и «презентаторы» в академической науке

Представлю описание типов стратегий и соответствующих им стилей профессионального поведения, выделенных в результате эмпирических исследований российских академических сообществ, ведущихся с 1992 г.

Дифференцирующим критерием для альтернативных стратегий «цеховика – презентатора» является отношение учёного к научному знанию. В соответствие со стандартами классической науки 19 в, получение нового научного знания является целью профессиональной деятельности учёного и критерием причисления его к научному сообществу. В то же время получаемое научное знание используется в качестве средства презентации, необходимой для идентификации исследователя как учёного, разделяющего идеологию и этические принципы академического сообщества. Учёный, чтобы являться учёным, должен добывать («производить») новое знание, но он может не участвовать в его презентации «профанам» – заинтересованному обществу. Однако он может и только презентировать знание. В этом случае не имеет значения, занят ли учёный также производством научного знания, или только предъявляет знание, добытое другими, так же, как и то, соответствует ли его поведенческий паттерн профессиональным классическим стандартам, а его этические принципы – этосу классической науки в том её смысле, с которым имплицитно солидарны классические учёные. Эту вторую стратегию следует рассматривать как альтернативу стратегии классического учёного.


Классический стиль поведения в науке, основанный на стратегии ориентации деятельности преимущественно на соответствие внутринаучным образцам и стандартам, сложившимся к концу 19 в. - началу 20 в., может быть определён как тип «цехового» учёного, а носитель его – как безусловно разделяющий идеологию и этические принципы Гильдии учёных, научного Цеха7. Сложилась соответствующая система идеологических , институциональных, профессиональных, социальных и индивидуальных ценности, определяющих установки и поведение учёного, причисляющего себя к мировому научному сообществу. Идеологические установки определили в качестве ведущего принцип пользы для общества в лице государства, но отнюдь не декларируемый принцип истины (что в решающей степени способствовало развитию социального института науки в нашей стране и формированию замкнутого элитного страта учёных). В соответствие с выработанными стандартами были сориентированы поведенческие и психологические стереотипы членов научного сообщества. Сформировались установки и психология, заключающиеся прежде всего в беззаветной верности профессии, концентрации на деятельности по «производству научного знания», ориентации на внутренние, а не на внешние критерии признания профессиональных достижений, замкнутость социально-профессиональной жизни рамками своей страты. Важными ценностями сообщества, каким оно сложилось к середине 20 в., являлись сциентизм и самоценность науки и научной деятельности, принцип полного самопожертвования ради науки, методологический и познавательный корпоративизм, примат внутренней экспертизы достоверности научного знания. Эти же ценности продолжают доминировать и сейчас в деятельности большинства отечественных учёных, с особой силой поддерживаемые существующими институтами науки.

В результате институциональной укоренённости науки в высших слоях общества учёные характеризовались признаками принадлежности к элите. По крайней мере пять таких признаков свидетельствовали о высоком статусе науки в нашем обществе ещё десятилетие назад: 1) высокий – и активно поддерживаемый – престиж профессии учёного в глазах большинства общества; 2) экономическая обеспеченность представителей научных профессий; 3) высокий социальный статус учёных; 4) участие учёных в управлении обществом – доступ если не к рычагам власти, то к рычагам влияния на власть; 5) чрезвычайно возросший мировоззренческий и идеологический авторитет научного знания, заместившего собой авторитеты институтов церкви, местами и государства. Поскольку высокий статус социально-профессиональной группы предполагает и вектор интенсивной вертикальной социальной мобильности, были созданы надёжные «фильтры» социально-профессионального отбора и механизмы контроля и регуляции.


В кризисный период 90-х годов радикально изменились целевые установки науки. Элитный статус этого социального института стал быстро понижаться, чему способствовала не только негативная по отношению к науке активность СМИ, но и волна паранаучной активности в обществе. По всем основным признакам произошло быстрое перемещение института науки в нижние слои социальной структуры: упал престиж профессии учёного, резко снизился его социальный статус, произошла экономическая пауперизация учёных, сократилось до минимума их участие во власти и возможности влияния на власть.

И одновременно с этим стала наблюдаться трансформация ценностных установок в научном сообществе. Хотя нельзя говорить об однонаправленном смещении социально-профессиональных ценностей; трансформационный процесс идёт в двух несмежных направлениях. В одном случае это «размывание» ценностных установок классической науки, сопровождающееся маргинализацией части научного сообщества. Имею в виду феномен маргинальных ценностных установок «лишних людей в науке» (Плюснин, 1999). Но помимо этого, не столь явного дизруптивного процесса – именно потому, что он не разрушает, а размывает внутреннее мотивационное и социальное единство профессионального сообщества – мы становимся свидетелями и начинающего набирать силы ещё одного феномена в области социальной психологии и ценностных установок учёных. Здесь речь идёт уже о «ценностном расщеплении» некогда монолитного научного сообщества на ощутимо разные части, в явной форме демонстрирующие приверженность разным, если не полярным, ценностным установкам и, возможно, разной идеологии. Формируется и набирает силу внутри самого сообщества учёных новый для него стиль поведения и соответствующие установки. Учёный продолжает признавать себя полноправным членом сообщества, но при этом он действует в соответствии с новыми принципами и ценностными установками, тем самым, задавая и формируя новый образ науки как социального института.

Можно ожидать, что в академической науке запущен процесс создания «нового идеального типа» учёного. Ему соответствует и новый стиль профессионального поведения учёного: если раньше образцом классического учёного является деятельность по «поиску и производству нового знания», а, следовательно, основной продукцией является научная статья, то теперь для части академических учёных (часть эта в нашем академическом сообществе составляет уже никак не меньше 5 %), возможно, не менее важным становится презентация полученных новых знаний, успешность которой зависит не только от оценки профессионального сообщества, но и от публичной реакции на неё. И именно публичная реакция является целью новой основной продукции такого учёного – представления для публики.


Суть смены ценностных и поведенческих установок состоит в переходе части учёных из лагеря «цеховиков» в лагерь «презентаторов», учёных, деятельность которых рассчитана на массовое потребление. Следовательно, происходит (или уже произошло) расщепление, бифуркация научного сообщества: те, кто продолжает сохранять прежние ценности науки, живёт и работает в соответствии с ними, считая себя полноценными людьми науки, обнаруживают рядом с собой не менее полноценных и убеждённых в своих самооценках учёных, но работающих в другой науке, имеющих другие цели, ценностные установки и поведение.

Новый стиль поведения учёного генетически связан уже не столько с процессом производства научного знания, как это имеет место для типа классического учёного, сколько с продуманными и вариативными процедурами предъявления этого знания обществу. Изменился ключевой (целевой) признак, являющийся стержнем, вокруг которого выстраивается и научный этос и принципы научной карьеры учёного. «Производство научного знания» из цели профессиональной деятельности переходит в разряд её средств, а целью становится презентация продуктов научного знания профанам – обществу и его значимым (для научного сообщества) представителям. Следовательно, в сознании учёного место исходных целей классической науки заступают другие. Если первые – корпоративные, внутринаучные (поиск и добыча знания, имеющего самоценный статус истины), то вторые – внешние, связанные определяющим действием социальных факторов. Не наблюдаем ли мы здесь побочные результаты чрезмерно далеко зашедшего процесса дифференциации научной профессии, когда её дериватные формы начинают приобретать институциональные признаки? Или мы просто зафиксировали увеличение в научной среде числа тех учёных, которые добровольно избирают для себя роль, подобную пресловутой роли «бульдога Дарвина», сделавшей Э. Геккеля на длительное время более знаменитой личностью, чем его узкоспециальные исследования, даже в профессиональном сообществе? По-видимому, ни то, ни другое в чистом виде, поскольку это – лишь признаки иной системы ценностей как ключевой для самой науки.


Различение должно относиться как к целям профессиональной деятельности учёного, так и к способам достижения этих целей (инструментальным, внутрипрофессиональным и социальным), а также к представлениям самого носителя данного типа об индивидуальных качествах, необходимых ему для соответствия выбранному образцу, а также о поведенческом паттерне, которому необходимо следовать, чтобы удовлетворять ценностным ожиданиям сообщества.

В конечном счёте, однако, оба типа поведения, какие бы жизненные цели не ставили перед собой их носители, преследуют один результат: получить средства к существованию за счёт науки. В первом, классическом случае, это достигается опосредовано, с использованием уже созданных институциональных структур, в том виде, как они сложились к середине 20 века и которые связывают учёного с внешним миром и источниками ресурсов. Обеспечивается той системой защиты, которая предохраняет учёного не только от экономических рисков внешнего мира, но и от необходимости самостоятельного ценностного выбора.

При втором, презентационном стиле поведения, необходимые ресурсы добываются непосредственно самим учёным, путём организации и проведения специализированного шоу, за которое удовлетворённая публика склонна платить как за спектакль. При выборе второго типа профессионального поведения цели производства научного знания могут сохранять самое важное значение, но на первый план всё-таки выдвигается именно презентация полученного знания, поскольку только она позволяет учёному обеспечить финансовыми средствами свой научный поиск в будущем.

Можно представить некоторые дифференцирующие признаки цехового и презентационного типов профессионального поведения учёного. Для цехового учёного характерны отношение к науке как к важнейшему общественному институту, призванному со временем решить все основные проблемы человечества, крайний сциентизм и техницизм, позитивизм, вера в научно-технический прогресс, который указывает вектор развития социального прогресса. Рост научного знания для него есть отражение прогресса общества, а производство научного знания и на его основе установление законов природы – цель науки. Научное сообщество – полузакрытая (защищенная сложной системой фильтров) профессиональная организация – Цех или Гильдия – доступ в которую требует длительной специальной подготовки, личного участия наставника, преданности выбранной профессии в течение всей жизни. Ещё в университете (а нередко даже раньше) он должен выбрать себе научную специальность и оставаться верным ей навсегда. Лучше, если и его дети и внуки пойдут по его стопам, создав, таким образом, научную династию8. Сохраняя верность своему Цеху, учёный имеет больше шансов сделать успешную научную карьеру, приобрести звания, известность, влияние, возможно, и власть.


Для презентационного типа поведения характерны релятивизм и социальный оптимизм. Учёный сомневается во всесилии науки и её способности неуклонно вести человечество в светлое будущее. Он обнаруживает, что чрезмерная приверженность одной идее и одной теме превращает человека в фанатика дела, лишённого способности к приспособлению. Диверсификация источников ресурсов в многополярном экономическом пространстве предоставляет ему тем больше шансов на успех, чем лучше он организует и предъявит тот фокус, который называется «новое научное знание». Чем зрелищнее, эмоциональнее, убедительнее9 вы представите результаты своей работы, тем больше шансов получить дополнительные ресурсы, не только в денежной форме, но и в форме влияния и приближенности к власти. Эти дополнительные ресурсы по принципу положительной обратной связи приносят ещё больше влияния и денег, так что к концу своей презентационной карьеры вы можете совсем забыть про такую вещь, как «производство научного знания».

Очевидно, что презентационный стиль научной деятельности (антрепренёрская наука, поп-наука, шоу-наука) всегда имел место, особенно когда мы наблюдаем деятельность новаторов, не разрушающих основы «парадигмальной науки», а преследующих корпоративные интересы своей «академической банды» (Коллинз, Рестиво, 2002, Акопян, 2002).

Таким образом, уже схематизированное описание показывает, что различные стили научной деятельности сопровождаются как статусными, так и социально-психологическими различиями между их носителями. В целом же предполагаю (см.: Плюснин, 2001), что изменившиеся условия осуществления научной деятельности приводят к размыванию доминирующего в нашей науке исследовательского стиля, ориентированного на цеховые принципы организации научной деятельности и реализуемые в анахронизме научных школ. На смену ему идёт новый стиль – презентация научной деятельности, - стиль, влекущий за собой шлейф маргинальных проблем, угрожающих науке «классической ориентации»: шоу- и поп-науку, «антрепренёрский» тип организации научной деятельности, сопровождающийся неразборчивостью в связях, даже таких, как ассимиляция с паранаукой и мистицизмом.


Чем это обусловлено? Моя гипотеза заключается в том, что распространение презентационного стиля поведения вызвано «эпистемологическим сдвигом», происходящим в современной науке. Классическая теория научного знания, сложившаяся в последние 300 лет, требовала профессиональных установок и поведения, которое соответствует описанной «цеховой» стратегии. Новые тенденции в науке (которые можно назвать как «гуманизационными», так и «постмодернистскими»10) в значительной степени ориентированы на отличную от классической эпистемологию и методологию научного поиска – они реляционны, социально ориентированы, нагружены «человеческим измерением». Такая методология требует иной системы ценностей, соответственно, иной стратегии научного поиска и иного стиля профессионального поведения учёного. И этим требованиям в наилучшей мере удовлетворяет именно стратегия «презентатора».

Попробую в общих чертах представить различия между «классической» эпистемологией естествознания и набирающей силу «постмодернистской» эпистемологией социальных и гуманитарных наук.

Несовместимость методологических оснований естествознания и социально-гуманитарных наук

Как известно, решающим фактором становления современного естествознания и профессии ученого явилось разделение светского и духовного знания11, что определило и развитие системы новых принципов познания в науке (Гайденко, 1987; Стёпин, 2003). Помимо этого обстоятельства (дифференциация знания о мире) институционализации науки Нового времени и становлении системы гносеологических принципов способствовала также картезианская программа нового метода получения знания о Природе. В этот период заложена система научного знания, в основе которой принципы универсализма, индуктивизма и редукционизма. «Вместе с дифференциацией светского и духовного знания сильнее, чем когда-либо, обозначилась ценность универсализма, такой ориентации, которая предполагает отношение к отдельным объектам или событиям как к представителям классов объектов или событий и тем самым позволяет проводить между ними прямые сравнения" (Парсонс, Сторер, 1980, с. 37).


Универсализм был обусловлен не только самим характером светского знания, но и всем процессом секуляризации жизни христианского мира. Этот процесс способствовал мировоззренческому разделению трех ранее тесно взаимосвязанных категорий: Бог – Человек – Природа. Признание независимости пар отношений Бог – Человек и Бог – Природа способствовало тому, что «внешний мир» стал рассматриваться как совокупность явлений, развивающихся по своим, вполне определенным, но не известным Человеку и, возможно, даже независимым от Бога законам (Декарт, 1953, с. 62). Соответственно это потребовало новых методов получения знания о таких «независимых сущностях». Коль скоро Природа представлялась независимой и универсальной, существующей по своим законам, единственно верным способом получения знаний о ней было признано ее «испытание», тем самым, эксперимент (там же, с. 33). Универсализм предполагает единые основания для изучения всего многообразия физического мира, что требует принятия постулата об универсальности Природы.

Индуктивный метод целиком вырастает из принципа универсализма. Последний служит основой для оправдания индуктивизма в практике научной деятельности. Считается, что поскольку природа универсальна, постольку получение знаний о каком-либо классе явлений возможно путем расширения знания об одном объекте, представителе этого класса, на весь класс объектов. Эмпирическим обоснованием подобной установки выступает экспериментализм: необходимо получить совокупность повторяющихся наблюдений объекта, чтобы иметь возможность относительно безошибочно судить обо всем классе таких объектов.

Следствием подобного взгляда на способ получения знания о природе является исследовательская "рефлексия" по отношению к организации физического мира, реализующаяся в принципе редукционизма. Во многом редукционизм оказывается операционной основой исследовательской программы ученого: сведение некоторой системы к ее более простым составляющим позволяет, как это часто кажется, «лучше понять» функционирование самой системы и вместе с тем распространить способ решения конкретной задачи относительно данной системы на решение задачи относительно всего класса таких систем.


Принципы универсализма, индуктивизма и редукционизма целиком определили содержание методов естественных наук и позволили достичь объективизации как способа получения знания, так и самого знания. Эти принципы дали возможность исключить всякий рационализм (в том смысле, какой вкладывали в соответствующие понятие Декарт и Лейбниц) из области «естественного знания», эмпирии. Они способствовали, кроме торжества позитивизма, утверждению идеи объективной познаваемости мира, которая сумела устоять и в современном естествознании. Они способствовали также формированию достоверно объективного знания и разрушению партикулярных отношений между наблюдателем и наблюдаемым. Описание и систематизация явлений природы, основанные на этих принципах, позволили построить достаточно простую и отчетливую, объяснимую картину мира.

Важнейшее следствие такого подхода — требование однозначности описания объекта, т. е. объяснения всех феноменов одного порядка в рамках лишь одной теории, формулирования эмпирических принципов непротиворечивости и истинности гипотезы.12 Это привело к вполне определенной форме «научной принципиальности», когда не могли быть признаны равноправными две дополнительные гипотезы относительно одних и тех же фактов13. Данное ограничение явившееся, по существу, прямым следствием используемых принципов, при всем значении его для развития науки довольно скоро оказалось тем тормозом, который по мере ускорения движения научного познания все сильнее сдерживал это движение (Christensen,1981; Honner, 1982).

Специфика гуманитарного познания определяется в существенной мере характером исследуемых объектов. Во-первых, в отличие от естественных наук в истории общества и в деятельности человека явления обычно носят исключительный характер, нельзя задать стандартные условия для проведения полноценного эксперимента. Познание носит по преимуществу относительный, сопоставительный характер, исследователь изучает индивидуальные, нередко и уникальные объекты.


Во-вторых, уже давно, со времён В. Дильтея, достигнуто согласие относительно того, что основу гуманитарного познания составляет понимание, в противоположность наукам о природе, где результатом познания является объяснение.

В-третьих, взгляд исследователя-обществоведа или гуманитария на свой объект — это по преимуществу взгляд не «снаружи», как в естествознании, а «изнутри»: исследователь сам — элемент изучаемой им же системы либо он должен «внедриться» в нее. Поэтому здесь невозможен абсолютно объективный взгляд; по крайней мере, здесь невозможно избавиться от субъективно окрашенной формы изложения результатов.

В силу этих обстоятельств социально-гуманитарные науки и не могут основываться на тех же познавательных принципах, что и естествознание; они могут использовать эти принципы лишь до определенных пределов абстрагирования от конкретности объекта познания. Такое познание в существенной мере есть субъективированное понимание явлений. Какими же принципами должны руководствоваться здесь исследователи? Таковых следует насчитать по крайней мере четыре: принципы историзма, самоорганизации, эмергентности и аксиологичности.

Принцип, историзма — самый «древний» и традиционно никем не оспариваемый, хотя свое развитие он получил спустя два века после появления современной науки. Это развитие в XIX в. шло первоначально в русле философии истории, рассматривавшей общество как часть природы, когда всякий объект и явление исследуются с точки зрения закономерного процесса их развития. Принцип историзма предполагает представление о всяком процессе как о развитии с качественным результатом. Современному естествознанию принцип историзма не чужд, поскольку нередко рассматривается как совпадающий с принципом эволюционизма. Однако историзм предполагает индивидуальность объекта познания. Для естествоиспытателя (и даже для гуманитария, опирающегося на естественнонаучные принципы познания) индивидуальность исследуемого объекта — это «шум», «неприятное» для строгого описания свойство объекта, связанное с непредсказуемостью его поведения. Но с позиций историзма данное свойство есть просто закономерный результат жизни объекта.


Принцип самоорганизации — это подход к социальным объектам как к самоорганизующимся системам. Хотя идеи самоорганизации и получили импульс к развитию внутри естествознания14, но самоорганизация — это функционирование сложных систем, со свойствами совершенно иными, чем свойства физических систем. Им присущи как «погруженность» в среду и невозможность существования вне среды, так и «наличие множества устойчивых состояний, в противоположность близким к равновесию ситуациям, где имеется всего одно устойчивое состояние» (Пригожин, 1987, с. 50). И эти свойства способности к самоорганизации и мультиустойчивости сложной системы выступают причиной появления у системы истории: конкретные устойчивые состояния зависят от пути, по которому система развивается, для такой системы «будущее остается открытым» [там же, с. 55]. Принцип самоорганизации тесно смыкается с принципом историзма: только у самоорганизующейся системы есть история, поскольку для нее существуют время и выбор пути из множества возможных.

Принцип эмергентности (от лат. emergo — появляюсь, возникаю; англ. вариант: «эмерджентность») предполагает холистический, целостный подход к изучению всякого объекта, несводимость свойств объекта к свойствам его структурных элементов. В соответствии с данным принципом научный анализ функционирования сложных систем не может быть сведен к анализу функционирования составляющих их элементов. Всякая сложная система в принципе не может быть описана исчерпывающим образом, более того, не может быть описана единственным образом. Фактически это означает, что отсутствует единственный, привилегированный способ описания поведения системы. «Обычные физикалистские нормативы описания объектов непригодны для представления знания о сложных системах. В них нет средств описывать знания о целостности объекта, включать в знание об объекте саму познавательную деятельность, ценностные аспекты и поиск целеполагающих факторов» (Шрейдер, 1983, с. 110). В отличие от естественнонаучного описания, для которого характерна модальность долженствования, описание сложных систем должно вестись в модальности возможного. Это связано с неполнотой описания поведения сложной системы: знание поведения ее отдельных элементов или регулятивных структур не позволяет судить о работе всей системы. Устойчивость и повторяемость взаимодействий элементов системы, необходимые для её существования, приобретают значение регулятивных механизмов. Принцип действия таких механизмов основан на «нормативности»: всякая регуляция предполагает «знание» системой «нормы» каждого конкретного поведения, а наряду с ним и «знание» о границах «нормального» поведения. При этом сложное поведение не только многофункционально и вариативно — оно должно быть иерархически организовано, «целесообразно», т. е. отдельные виды поведения должны реализовываться адекватно ситуации и не конкурировать друг с другом. Такая иерархическая организованность вместе с нормативностью поведения, требуют, чтобы сложная система имела особенный регулятивный механизм — механизм оценки приоритетов. Иными словами, сложная система должна располагать своей собственной «системой ценностей», позволяющей ей определять значимость каждой формы поведения в каждой кон­кретной ситуации.


Признание за сложной системой способности ее к оценке приоритетов поведения требует введения принципа аксиологичности. Это означает такой подход к исследованию поведения сложной системы, когда предполагается, что системе свойственны целенаправленное поведение, выбор приоритетных целей из совокупности значимых целей в каждый конкретный момент времени и что система имеет особую регулятивную подсистему, иерархию ценностей, которая и организует «нормативность» поведения системы. Наличие потребностей и иерархии потребностей предполагает план и образ поведения (в соответствие с классической концепцией: см.: Миллер и др., 1965). Подход к описанию поведения системы на основе принципа аксиологичности предполагает недоопределенность самого описания (исследователю не известна целиком система ценностей и правила, по которым изменяются ранги ценностей), а потому и принципиальную неполноту описания системы. Поведение системы не может быть предсказано полностью, часто узловые моменты принятия решений для наблюдателя приобретают стохастичность.

Как видно, даже столь кратко изложенные принципы историзма, самоорганизации, эмергентности и аксиологичности тесно взаимосвязаны, более того, взаимообусловлены. Они составляют методологическую базу социальных и гуманитарных наук, хотя редко бывают эксплицированы. Очевидно, что совокупность этих принципов несовместима с методологической триадой естествознания, не выводима из принципов универсализма, индуктивизма и редукционизма. Неоднозначность отношения методологов науки к теориям научного знания, базирующимся на столь разных принципах, в своё время излишне резко и односторонне высказал Дж. Холтон (1992). Тем не менее, в практике научной деятельности, не только прикладной, но часто и академической, мы постоянно наблюдаем такое «сращение». Оно идёт с обеих сторон – и со стороны естественных наук и со стороны социально-гуманитарных. Чем это обусловлено и к каким неочевидным последствиям приводит?



следующая страница >>