repead.ru 1 2

1.3. Материнство в системе социальных ролей современных женщин

На протяжении веков положение женщины в обществе и ее роль всегда связывались с материнством. Социальные и духовные функции материнства сохранились практически в неизменном виде со времен критомикенской цивилизации и до наших дней [1]. У неевропейских народов отмечается сходная картина.

Таким образом, материнство выступает как особый вид деятельности, заключающийся в трансляции культурных ценностей на индивидуальный уровень [2].

С точки зрения некоторых психологов, «неизменность биологической основы материнства и социокультурных функций ставит его вне сиюминутных социальных правил, норм, требований моды. Оно вечно, архаично и всегда современно. В нем отдельный человек соединен со всей природой (воспроизводя вечный природный закон продолжения рода), культурой и историей. Это позволило материнству как явлению сохраниться на протяжении веков практически в неизменном виде (при изменениях таких явлений, как семья, отцовство, родительство) в качестве универсальной социокультурной и социально-психологической деятельности» [1, стр. 83].

Тем не менее, в различные исторические эпохи отношение к женщинам вообще и к материнству в частности претерпевало некоторые изменения. К. Хорни указывает на не­которые типичные установки мужчин по отноше­нию к женщинам и то, как они проявлялись в разные исторические периоды и в разных культурах, причем не только в сексуальных отношениях с жен­щинами, но и — зачастую гораздо чаще — в несексу­альной сфере, например в общей оценке женщин [3].

Автор приводит несколько красноречивых примеров, начиная со времен Адама и Евы. Иудейская культура, запечатленная в Ветхом Завете, безусловно, патриархальна. Этот факт нашел отражение в религии, где нет ни одного жен­ского божества, в морали и обычаях, оставлявших супругу право разорвать брачные узы, попросту вы­гнав жену. Только на этом фоне мы можем понять мужскую предвзятость в описании двух событий из истории Адама и Евы. Во-первых, способность жен­щины давать жизнь ребенку отчасти отрицается, от­части обесценивается: сама Ева была создана из ребра Адама и проклятием Господним обречена ро­жать в муках, т.е. с религиозной точки зрения способность женщины к материнству расценивается как проклятие. Во-вторых, при интерпретации иску­шения Адама отведать плод с древа познания добра и зла как сексуального соблазнения, женщина пред­стает совратительницей, ввергающей мужчину в не­счастье. Оба этих элемента, один из которых порожден обидой, а другой — тревогой, с самых ранних времен и доныне наносили ущерб от­ношениям между полами. Остановимся на этом вкрат­це. Страх мужчины перед женщиной глубоко укоре­нен в сексуальности, о чем свидетельствует тот про­стой факт, что мужчина боится только сексуально привлекательных женщин, которых, как бы страст­но он ни желал, пытается держать в повиновении. Пожилым женщинам, напротив, оказывается вели­чайшее уважение, даже в тех культурах, где молодых женщин боятся и поэтому подавляют. В некоторых первобытных культурах пожилая женщина даже имеет право решающего голоса в делах племени; у народов Азии она также пользуется немалой властью и уважением. С другой стороны, в первобытных пле­менах женщина на протяжении всего периода поло­вой зрелости окружена целым рядом табу. Например, у племени арунта существует поверье, что женщины могут оказывать магическое воздействие на мужские гениталии. Если женщина произнесет заклинание над травинкой, а затем укажет ею на мужчину или бросит ею в него, он заболеет или полностью лишит­ся гениталий. Она, таким образом, навлекает на него гибель. В одном из племен Восточной Африки муж и жена не спят вместе, потому что женское дыхание лишает мужчину силы. В одном южноафриканском племени считается, что, если женщина переступит через ногу спящего мужчины, он не сможет бегать; отсюда общее правило сексуального воздержания за два-пять дней до охоты, войны или рыбной ловли. Еще сильнее страх перед менструацией, беремен­ностью и родами. Во время менструации женщина окружена строжайшими табу — мужчина, прикоснувшийся к ней, умрет. За всем этим стоит одна ос­новная мысль: женщина — таинственное существо, общающееся с духами и поэтому обладающее маги­ческой властью, которую может использовать во вред мужчине. Следовательно, чтобы защитить себя от ее могущества, мужчина должен держать женщи­ну в подчинении. Так, мири в Бенгалии запрещают женщинам есть тигриное мясо, чтобы они не стали слишком сильными. Ватавела в Восточной Африке оберегают от женщин секрет добывания огня, чтобы те не стали их правителями. Индейцы Калифорнии совершают особые церемонии, чтобы удержать жен­щин в повиновении: чтобы запугать их, мужчина переодевается в дьявола. Арабы из Мекки не допус­кают женщин к религиозным празднествам, чтобы исключить близкие отношения между ними и их по­велителями. Подобные обычаи мы обнаруживаем и в Средневековье — культ Девы наряду со сжиганием ведьм, поклонение «чистому» материнству, полнос­тью лишенному сексуальности, и жестокое уничто­жение сексуально привлекательных женщин. И здесь тоже в основе лежит тревожность, ведь ведьма обща­ется с дьяволом. Сегодня, с нашими более гуманны­ми формами выражения агрессии, мы сжигаем жен­щин только фигурально — то с нескрываемой нена­вистью, то с показным дружелюбием. В любом случае «еврей должен гореть» [3, стр.122]. На тайных дружеских аутодафе о женщинах говорится масса милых вещей; вот жаль только, что по своему богом данному природ­ному состоянию она не равна мужчине, Мёбиус ука­зывал, что мозг женщины весит меньше мужского, но совсем не обязательно действовать столь грубыми методами. Напротив, можно подчеркнуть, что жен­щина ничуть не хуже мужчины, она просто другая, но, к сожалению, на ее долю досталось меньше или вообще не досталось тех человеческих или культур­ных качеств, которые столь высоко ценит мужчина. Она, говорят, глубоко укоренена в личной и эмоциональной сфере, что само по себе замечательно; но, к сожалению, это мешает ей быть справедливой и объективной, а значит, ей не место в суде, прави­тельстве и среди духовенства. Ее место, говорят, в царстве Эроса. Духовные материи чужды ее внутрен­ней сути, культурные тенденции ей не по плечу. Поэтому, как откровенно говорят азиаты, она второ­сортное существо. Женщина может быть прилежна и полезна, но, увы, она не способна к продуктивному и самостоятельному труду. И в самом деле, из-за прискорбных, кровавых драм менструации и родов реальные достижения ей недоступны. И каждый мужчина, подобно тому, как это делает набожный иудей в своих молитвах, безмолвно благодарит Гос­пода за то, что он не создан женщиной. 0тношение мужчины к материнству — большая и сложная тема. В целом, люди склонны не видеть про­блем в этой области. Даже женоненавистник внешне готов уважать женщину как мать и при определен­ных условиях чтить материнство, как это уже гово­рилось в связи с культом Девы. Чтобы получить более четкую картину, нужно развести две установки: установку мужчин к материнству, в наи­более чистом виде представленную в культе Девы, и их установку к материнству как таковому, с которым мы сталкиваемся в символизме древних богинь-матерей. Мужчины всегда будут благосклонны к мате­ринству как выражению определенных духовных ка­честв женщины: самоотверженной матери - корми­лицы, ибо это идеальное воплощение женщины, которая могла бы исполнить все ожидания и жела­ния мужчины. В древних богинях - матерях мужчина почитал не материнство в духовном смысле, а скорее материнство в его самых основных проявлениях. Ма­тери - богини — земные божества, плодородные, как сама почва. Они порождают и вскармливают новую жизнь. Эта жизнесозидающая, изначальная сила женщины и наполняла мужчин восхищением. Вот тут-то и возникают проблемы. Ибо не в природе че­ловека испытывать восхищение и не держать зла на того, чьими способностями не обладаешь. Таким об­разом, незначительная роль мужчины в сотворении новой жизни становится для него огромным стиму­лом создать со своей стороны что-нибудь новое. И он создал ценности, которыми вправе гордиться. Государство, религия, искусство и наука — в сущности, его творения, да и вся наша культура носит печать маскулинности.

Однако, даже величайшее удовлетворение или дости­жения, порожденные сублимацией, не могут пол­ностью возместить то, чего мы лишены природой. Поэтому и сохраняется явный осадок обиды мужчин на женщин. Эта обида выражается также и в наши дни в порожденных недоверием оборонительных маневрах мужчин, направленных против угрозы вторжения женщин в их владения; отсюда и их тен­денция обесценивать беременность и роды и превоз­носить мужскую генитальность. Такая позиция про­является не только в научных теориях, ее влияние распространяется на все отношения между полами и на половую мораль в целом. Материнство, особенно внебрачное, явно недостаточно защищено законом — за исключением недавней попытки изменить поло­жение вещей, предпринятой в России, и, наоборот, для удовлетворения сексуальных потребностей муж­чины открыты все возможности. Безответственная сексуальная вседозволенность и низведение жен­щин до объекта чисто физических нужд являются еще одними последствиями этой мужской установки. По мнению Хорни, влияние мужской позиции на концепцию материнства наиболее четко проявилось у Ференци в его блистательной теории генитальности. С его точки зрения, настоящее побуждение к коитусу, его истинное, первоначальное значение для обоих полов состоит в стремлении вернуться в утробу матери. В период соперничества мужчина завоевывал привилегию с помощью своего полового органа проникнуть в матку. Женщина, изначально находившаяся в подчиненном положении, была вынуждена приспосабливать свою организацию к данной органической ситуации и получила за это некоторую компенсацию ей пришлось довольствоваться суррогатами в фантазии и, главное, вынашиванием ребенка, блаженство которого она разделяет. Только в акте деторождения она имеет возможность получить удовольствие, в котором отказано мужчине. В ответ на данную позицию К. Хорни пишет: «И тут я как женщина с изумлением спрашиваю: а как же материнство? А блаженное сознание того, что внутри тебя таится новая жизнь? А несказанное счастье от нарастающего ожидания, что появится это новое существо? А радость, когда оно, наконец, появляется и ты первый раз держишь его в руках? А глубокое наслаждение и удовлетворение от кормления его грудью и счастье от того, что он нуждается в твоей любви и заботе?» [3, стр. 39]. По ссылке К.Хорни в одном разговоре Ференци высказал мнение, что «в начальный период конфликта, столь печально окончившегося для женщины, мужчина как победитель навязал ей бремя материнства, включая все, что с этим связано» [3, стр. 40].


Разумеется, с точки зрения социальной борьбы материнство можно рассматривать как помеху. В наше время, пожалуй, так оно и есть, но вряд ли дело обстояло подобным образом в те времена, когда человек был ближе к природе. С биологической точки зрения в материнстве женщина имеет неоспоримое и отнюдь не малое физиологическое преимущество. Особенно отчетливо оно проявляется в бессознательном мужской психики – в сильнейшей зависти мальчиков к материнству. По данным Хорни: «Когда начинаешь …анализировать мужчин после достаточно длительного опыта анализа женщин, возникает весьма неожиданное впечатление об их сильнейшей зависти к беременности, деторождению и материнству, к женской груди и кормлению грудью» [3, стр. 40]. Женщина/мать есть инстинктивная охранительница, эмоционально и интеллектуально сориентированная на диа­лог, склонная более к кооперации, нежели к соперничеству, со­зиданию, нежели разрушению, в конечном счете, обладающая рядом достоинств, недоступных мужчинам. Такого рода подход активно реабилитирует женщину, демонстрируя ее превос­ходство над мужчиной во многих, если не во всех отношениях. Он подвергает решительной критике те критерии и стандарты, что применялись для оценки вклада обоих полов в культуру, переосмысливает историю, возвращает уважение к «потерян­ной» культуре [4].

Однако, бессознательная завистливая установка лишает женщину возможности разглядеть свои достоинства. Даже материнство воспринимается как лишняя обуза. Все оценивается исключительно с мужской, то есть абсолютно чуждой точки зрения, и поэтому женщине вскоре приходится признать свою несостоятельность, что «проявляется в отношении женщины к материнству. У одних женщин беременность отвергается открыто – в той или иной форме рационализации. У других женщин без видимых органических причин случаются выкидыши. Еще у одних мы встречаем бесчисленные хорошо знакомые жалобы на плохое самочувствие во время беременности. Во время родов могут проявиться такие расстройства, как невротическая тревога или функциональная слабость схваток. У иных женщин возникают проблемы с кормлением – от полной неспособности к грудному вскармливанию до нервного истощения. Или же мы не находим должного материнского отношения к ребенку. Вместо этого мы видим раздраженных или сверхтревожных матерей, которые не способны дать ребенку настоящего тепла и предпочитают перепоручить его воспитание няне» [3, стр. 59 – 60].


Верхо­венство мужчины в культуре не существовало с нача­ла времен, и что некогда центральное положение за­нимала женщина. Это была так называемая эра мат­риархата, когда закон и обычай фокусировались вокруг матери. Матереубийство, как показано в «Эв­менидах» Эсхила, являлось тогда непростительным преступлением, в то время как отцеубийство счита­лось сравнительно меньшим грехом. И только уже в летописные времена мужчины, с незначительными вариациями, начали играть ведущую роль в полити­ке, экономике и юриспруденции, равно как и в области половой морали. Представление о том, что женщины – существа инфантильные, эмоциональные и поэтому неспособные к ответственности и независимости, является плодом мужской тенденции снизить уважение женщин к себе. Когда мужчины оправдывают эту установку тем, что огромное множество женщин и в самом деле соответствуют такому описанию, нам следует задуматься, не был ли подобный тип женщин выведен в результате систематической селекции со стороны мужчин. Важно не то, что отдельные умы того или иного калибра – от Аристотеля до Мебиуса – затратили немало энергии и интеллектуальных усилий, чтобы доказать превосходство мужского начала. Что действительно имеет значение – это тот факт, что вечно колеблющаяся самооценка «среднего человека» побуждает его вновь и вновь выбирать инфантильный, нематеринский, истерический тип женщины и тем самым подвергать каждое новое поколение влиянию таких женщин. [3, стр. 171 – 172].

Положение женщины в обществе всегда было особым и имело негативную окраску. Истоки женской дискриминации (от лат. discriminatio - различение) имеют начало в древности. Еще Сократ сказал: «Три вещи можно считать счастьем: что ты не дикое животное; что ты – грек, а не варвар; что ты мужчина, а не женщина». Основными субъектами дискриминации выступают мужчины, общество, государство в лице социальных институтов, а среди наиболее распространенных дискриминационных проявлений выделяются: 1) экономические (более низкая заработная плата: примерно, на 1/3 ниже, чем у мужчин); 2) профессиональные (около 1/3 работодателей заявляют о своих предпочтениях в пользу подчиненных мужского пола) [5].


Наиболее остро проблема женской дискриминации стояла в Индии, где вместе с шудрами (низшая каста) женщины составляли самую низкую ступень социальной лестницы. На протяжении многих веков в Индии был распространен женский инфантицид. Только в XX веке с началом национально-освободительного движения и приходом к власти М.Ганди женщины стали вовлекаться в политическую жизнь страны и приобретать определенные права. В 1950 году состоялось конституциональное предусмотрение женского и мужского равенства. Но, при этом, большинство женщин, получая высшее образование, продолжали оставаться домохозяйками и составляли многочисленную группу профессионалов, производственная деятельность которых очень незначительна. В городах, по-прежнему, работает всего около 10% женщин, а их заработная плата составляет 50 – 75% от мужской [6].

В нашей стране проблема женской дискриминации стала особенно злободневной после распада социалистического строя и перехода на рыночные отношения, что фактически означало ликвидацию социальных гарантий для детей, женщин и семьи [7].

Феномен дискриминации является не просто несправедливым по своей сути, но и ведет к ряду последствий, среди которых только мизерный процент можно оценить как положительные (например, создание женских партий, организаций, клубов и т.д.). Большинство же непосредственных и отдаленных явлений, вызванных дискриминацией, характеризуется как явно негативные: чувство унижения, стрессы, фрустрация, вынужденный возврат в семью, экономическая зависимость от мужа, ограничение самореализации, снижение социального статуса, «вымывание» женщин из сферы управления и пр. Все перечисленные факторы провоцируют рост количества суицидов, повышение агрессивности и девиантного поведения, в том числе материнского [5].

Активно пытаясь решить назревавшую веками проблему, женщины нашли путь – повышение социального статуса и признания через профессиональную карьеру. Исследования О.В. Артемовой показывают, что общая продолжительность женской трудовой занятости в 1.5 раза превышает длительность мужской работы, но, так как, помимо большей продолжительности трудовой занятости, продукты «домашнего труда» не поступают на рынок, то, соответственно, и не оцениваются [8]. Как пишет М. Палуди: «Женщины могут прекрасно справляться с домашним хозяйством и умело воспитывать детей; однако, такие виды успешной деятельности традиционно не изучались с точки зрения мотивации достижения и профессиональной деятельности» [9, стр. 305].


После революции традиционные нагрузки женщин (работа по дому, рождение и воспитание детей) дополнились мужскими: обеспечением материального благополучия семьи, защитой ее интересов в обществе, ответственностью за воспитание детей. Советская среднестатистическая семья не могла прожить только на зарплату мужа, женщина работала также полный рабочий день, имела соответствующий уровень квалификации и ответственность. Долгое время, пока после второй мировой войны не начала активно сокращаться рождаемость, двойная нагрузка женщин в нашем обществе не вызывала сочувствия в силу существовавших в то время идеологических догм социальной политики [10].

Строительство социализма в полуразрушенной стране проходило под соответствующими времени мобилизационными лозунгами. Интересы государства жестко подчиняли себе любые интересы личности, впаянной в тело коллектива; общественные ценности были на первом месте. Не имея возможности интенсивно развивать экономику, СССР шел по пути вовлечения в общественное производство всего населения, что было возможно за счет женщин. Их трудовые и социальные функции оценивались обществом выше, чем семейная роль. В СССР гордились тем, что у нас практически исчезли прослойка «домохозяек» и деление на мужские и женские профессии [10].

При низкой культуре самосохранения и инструментальной ценности здоровья массовой стратегией поведения в отношении здоровья стала его эксплуатация. Дополнительная, а часто и множественная занятость, постоянный стресс и напряжение, связанные с правовой и физической незащищенностью трудовой деятельности в частном секторе, ухудшение условий дополнительного труда вплоть до уровня вредных для здоровья, отказ от отпусков, свободного времени – все это вынужденные жертвы, на которые малообеспеченные люди идут ради поддержания уровня жизни [10].

Наибольшими стрессорами для женщин явились переживания, связанные с работой и здоровьем. Если в начале реформ уровень стрессов, связанных с работой, у мужчин и женщин был примерно одинаковым, то к настоящему времени у мужчин он понизился, а у женщин остается на прежнем высоком уровне во всех возрастных группах [11]. Если по стандартам развитых стран самый высокий уровень стресса приходится на возраст 30 – 40 лет, после которого снижается, то в нашей стране с возрастом уровень стресса растет. Эта тенденция особенно ярко выражена у женщин. Боязнь потери работы остается самым сильным стрессом для женщин пенсионного возраста. Женщины составляют основную часть безработных. Это положение носит устойчивый характер. У молодежи, вступающей в профессиональную жизнь, уже сформированы установки по поводу неравенства мужчин и женщин на рынке труда. Так, у девушек выявлены: готовность к усердной работе в “трудном” институте и к работе с повышенной ответственностью, готовность переучиваться и осваивать новую профессию; работать, жертвуя свободным временем и отдыхом; контактировать с преступным миром; выполнять опасную работу [12]. Одновременная готовность и к высококвалифицированной работе, и к “челночеству”, уличной торговле, к работе с вредными и опасными условиями труда, и даже с криминалом, к множественной занятости[13] – все это преимущественно женские стратегии выживания в рыночной экономике [10].


Поэтому, вовлеченность женщины в семью, в том числе в рождение и воспитание детей, становится непривлекательной деятельностью, а общественно оцениваемая и вознаграждаемая морально и материально профессиональная реализация – самой главной ценностью. И такая популярность вызвана не только материальными затруднениями: по результатам исследования, проведенного Л.Л. Рыбцовой, 70% женщин не оставили бы работу даже в случае очень высокой заработной платы мужа [14]. Данные социологов на 1999 год показали, что 21% российских респонденток назвали профессию самой важной ценностью по следующим причинам: 1) стремление к экономической независимости; 2) уверенность в неспособности мужа самостоятельно справиться с материальными вопросами; 3) ненадежность мужа (лень, пьянство и пр.) [15]. В результатах социологических опросов 1999 года обнаруживается равнодушное отношение молодежи к семье и браку по сравнению с профессиональной карьерой: работа занимает первое место в иерархии ценностных ориентаций, продолжение рода и любовь к детям – пятое, брак и семья – седьмое [16 - 18].

Несмотря на указанные предпочтения работодателей, они сами отмечают такие положительные деловые качества женщин как исполнительность, ответственность, дисциплинированность, гибкость, умение находить компромиссное решение, склонность к партнерским отношениям [19]. При этом, несомненно, женщинам присущи черты, затрудняющие их профессиональные возможности: непунктуальность, чрезмерное чувство жалости, эмоциональность, несдержанность, доверчивость, альтруистичность, конфликтность [15].

Анализируя общественное положение женщин, следует заметить, что уровень социальной безопасности и защищенности, несомненно, зависит от страты, в которой находится индивид. Известный исследователь проблемы «женщина и общество», социолог Г.Г. Силласте приводит следующую социальную классификацию женщин на 1998 год [20]:

  1. Собственники (из общей массы этой группы только 1/5 часть составляют женщины).


  2. Мелкие предприниматели (25% женщин).

  3. Полупредприниматели (40%).

  4. Руководители, менеджеры (40%).

  5. Администраторы социальной сферы (самая феминизированная область – соотношение женщин и мужчин 5:1 -, обладающая очень низким материальным уровнем).

  6. Интеллектуалы (57%).

  7. Массовая интеллигенция (70%, из которых 44% существуют на уровне бедности, 7% - за гранью нищеты, и только 9% живут в относительном достатке).

  8. «Полуинтеллигенция» (соотношение женщин и мужчин 5:1).

  9. Рабочая элита (сравнительно обеспеченная группа, но количество женщин невелико – 1:6).

  10. Неквалифицированные работники (70%).

  11. Работники массовых профессий торговли и обслуживания (80% женщин, из которых 50% находятся в условиях бедности).

Обобщая указанные данные, можно сказать, что социальные страты с преимущественным женским составом – это группы, характеризующиеся недостаточным прожиточным уровнем. При этом, по данным Л.Л. Рыбцовой 74.5% женщин именно материальную обеспеченность указывают как основную причину отказа от рождения детей [14].

Таким образом, профессиональная направленность женщины обусловлена не только стремлением к гендерному равенству, но и желанием повысить семейный доход.

Сравнивая Россию с остальными государствами, можно отметить, что, при множестве общих моментов, процесс феминизации в нашей стране идет более медленными темпами, чем в других развитых странах, возможно, за счет особенностей менталитета. Опрос мнений россиян и канадцев (выбор второй страны был сделан на основе общности социально-экономических и социально-психологических условий жизни женщин) на тему «Женщины и работа» показал, что: 1) россияне чаще указывают на неблагополучное самочувствие детей при работающей матери, чем канадцы (возможно, в силу того, что в Канаде лучше развита система дошкольного образования); 2) у канадцев преобладает рациональное отношение к детям (задача канадских родителей – материально обеспечить и дать образование), у россиян – эмоциональное; 3) в Канаде выше уровень рационализации домашнего труда (тратить время только на необходимые дела, выполнение которых отсутствует в сфере общественных услуг [21]. Например, у канадцев нет национальной кухни и распространен афоризм «Макдональдс – это образ жизни», в России же «домашнее всегда лучше магазинного»); 4) россияне более патриархальны в оценке женского предназначения (аналогичные данные получены В.Ф. Петренко и О.В. Митиной, которые, сравнивая направленность российских и американских женщин, отметили, что, по мнению россиянок, самореализация женщины в большей мере возможна в семье, с точки зрения американок – в профессиональной карьере [22]). Л.Л. Рыбцова показывает - 60.7% россиянок утверждают, что женщина должна успешно сочетать социальную и семейную активность [14]. Но, при этом немаловажную роль играет мотивация: результаты исследований Г.В. Турецкой демонстрируют, что при «вынужденном» типе трудовой ориентации женщины (работа является только источником материальной поддержки семьи), степень ее реализованности и в профессии (3.6), и в семье (4.4) ниже, чем у женщины «инновационного» типа (высокий уровень заинтересованности и в домашней, и в профессиональной деятельности) – 5.1 и 4.6 соответственно. Таким образом, решение конфликта «карьера или семья» нужно искать не в предпочтении одного другому, что, несомненно, вызовет чувство фрустрации, а через повышение мотивации в обеих сферах, которая увеличит активность и, следовательно, степень реализованности женщины и как профессионала, и как хранительницы очага [23]. По мнению К. Хорни: «…в настоящее время с подобным конфликтом сталкивается каждая женщина, отваживающаяся сделать карьеру и в то же время не желающая расплачиваться за свою смелость отречением от женственности» [3, стр. 229].


Помимо профессиональной сферы развитие феминизма затронуло еще одну важную сторону жизни человека – сексуальное поведение и мораль. Сексуальная революция привела к следующим последствиям [24]:


  1. Стирание двойного стандарта в половой морали (одинаковое отношение к сексуальной жизни мужчин и женщин).

  2. Отделение сексуальности от функции воспроизводства.

  3. Терпимость к добрачным половым связям.

  4. Открытость сексуальной сферы.

  5. Коммерциализация секса.

  6. Толерантность к девиантной сексуальности.

  7. Разнообразие сексуальной практики в массовом масштабе.

В дореволюционной России основная система ценностных ориента­ций, регулирующая жизнедеятельность большинства представителей рос­сийского населения, определялась православным вероисповеданием. По оценке исследователей, оно продуцировало следующие ценности: нерасторжимость брака как установленного Богом прообраза духовного союза Христа с Церковью; возможность уклонения от брака только тех, кто не способен к нему; недопустимость до- и внебрачных контактов; альтруистическое отношение друг к другу как обязанность супругов; четкое разграничение функций жены (смиренное принятие вторых ролей) и мужа (духовное главенство в семье) [25 - 28]. При этом, русской православной культуре был присущ относительно высокий статус женщины как матери. Стержневой для православия культ Богородицы оказывал мощное влияние на восприятие материнства в русской культуре. Причем, чем ближе процесс рождения и воспитания детей к подвигу и мученичеству, тем выше уровень уважения к ней [29 - 31].

Го­сударственная идеология выстраивалась на тех же основаниях, так как до 1917 года церковь не была отделена от государства. Следует особо под­черкнуть, что в православии предусматривается чёткое распределение полоролевых обязанностей, ожиданий, предписаний, моделей поведения, основанных на взаимодополняемости полов и признании семьи как без­условной ценности. При этом мужчина должен быть главой семьи, добытчиком, защитником. От женщины ожидается, прежде всего, что она будет хорошей матерью, женой, хозяйкой. Дети воспринимаются родите­лями как «дар Божий» и воспитываются в уважении к старшим [29].

Октябрьский переворот повлёк за собой не только смену политиче­ского строя, но и резкую смену идеологии, приведшую к ломке традици­онных полоролевых представлений и ценностей и, в конечном счёте, к революции семейных отношений. Для русской культуры в советский период характерно превознесение культовой фигуры матери, отдающей своих детей на алтарь государства (“Родина – мать зовет!”) [7]. На государственном уровне стали обсуждаться вопросы: какими должны быть мужчины и женщины в новом пролетарском государстве и что должно быть положено в основу семьи в обществе «всеобщего равенства и братства» [32]. Ответы на многие вопросы были прописаны на законодательном yровне. 18 и 19 декабря 1917 года были изданы декреты ВЦИК и Совнаркома РСФСР «О гражданском браке, о детях и о ведении книг актов граждан­ского состояния» и «О расторжении брака», в которых предусматрива­лось: а) полное отстранение церкви от решения вопросов брака и семьи; б) свобода заключения брака и развода; в) полное равенство личных и имущественных прав мужа и жены; г) уравнение в правах внебрачных детей с детьми, рожденными в браке. В 1918 голу был принят декрет «О введении равной оплаты за рав­ный труд женщины и мужчины, закрепивший экономическое равенство мужчин и женщин в условиях нового государства. В 1920 году официально разрешены аборты (то, что аборт является именно убийством не рождённых детей, было общепризнанным в дореволюционной России). Это привело к резкому снижению рождаемости. Так, если во второй половине 20-х годов население России увеличивалось на 3 млн. человек в год, то за весь период 1931-1936 года оно возросло, приблизительно, на 3,5 млн. человек [33]. Конечно, сказались и неурожай 1932 года, и насильственная коллективизация, индустриализация, репрессии. В 1936 году запрещение на аборты вновь было введено, так как не хватало рабочих рук. С 1955 года и до настоящего времени этот запрет снят. Таким образом, в советском государстве на уровне нормативного и информационного давления происходило разрушение традиционных мо­делей гендерной социализации. Половая принадлежность просто не имела значения в рамках данной идеологии, так как, прежде всего, была значима функция работника. Мужчина и женщина уравнивались в правах и обязанностях, всем гарантировалось равенство, от всех ожидалась одинако­вая отдача физических и интеллектуальных усилий. Таким образом, на практике реализовалась идея гендерного равенства.


Такая государственная политика повлекла за собой целый ком­плекс негативных последствий, которые констатируют специалисты разного профиля [33 - 34]. Наиболее значимыми среди них яв­ляются следующие:

1. Тенденция полоролевой дезадаптации мужчин, обусловленная не­возможностью в условиях российской действительности в полной мере соответствовать традиционной мужской ролевой модели. На уровне со­циальных стереотипов сохранился образ «добытчика», «главы семьи», а на уровне государства наблюдается ситуация, когда предполагаемый «глава семьи» с большим трудом в условиях социально-экономической нестабильности и инфляции может обеспечить свою семью или же когда получает зарплату, не превышающую зарплату жены. Такое положение дел определяет состояние, названное американскими психологами «муж­ской гендерно-ролевой стресс». Он возникает, когда мужчине трудно со­ответствовать стандартам мужской роли. Айзлер обнаружил, что этот стресс положительно коррелирует со злостью и повышенным уров­нем тревоги [32].

В зарубежной психологии существуют многочисленные исследова­ния компенсаторной мужественности, под которой понимается совокуп­ность качеств, с помощью которых мужчина вынужден компенсировать своё несоответствие общепринятому стандарту мужественности. По мне­нию Плека, когда мужчина не соответствует одному из аспектов гендерной роли, то он начинает демонстрировать преувеличенную муже­ственность в другой области, тем самым, компенсируя свою несостоятельность [32]. Мейджерс установил, что компенсаторная мужествен­ность может проявляться в эмоциональной и физической жёсткости, под­чинении женщин и поведении, связанном с риском [32].

2. Тенденция полоролевой дезадаптации женщин, детерминированная рассогласованием полоролевых моделей поведения, с одной стороны, нормативно задаваемых на уровне государства и, с другой, - существую­щих на уровне традиционных полоролевых стереотипов. Так, на уровне государства значимость женщины определяется, прежде всего, её функци­ей «хорошей работницы», «стахановки», а на уровне традиционных поло-ролевых стереотипов - «хорошей хозяйки», «заботливой жены», «любя­щей матери». Этот двойной стандарт вынуждает женщину стремиться соответствовать и тому, и другому ожиданию, что приводит к чрезмерной загруженности женщин на работе и дома. Согласно данным Сибирского отделения АН СССР, если объём мужской работы по дому принять за 100%, то женский домашний труд составит 340 % [32]. Данное обстоятельство неизбежно будет приводить к хроническим психоэмоциональным и физи­ческим перегрузкам у семейных женщин.


3. Сбои на уровнe усвоения традиционных полоролевых моделей у мужчин и женщин и отсутствие серьёзных действий со стороны государства, направленных на сохранение семьи как ценности, привели:

А. К росту разводов. По данным отечественных социологов А.И.Антонова и В.М.Медковa, Россия занимает место в первой тройке стран с самой высокой разводимостью [33].

Б. Снижению ценности материнства. Можно полностью согласиться с точ­кой зрения Л.Л. Баз и Г.В. Скобло, утверждающих, что резкие изменения в патриархальном укладе российского общества, произошедшие после Октябрьской революции, идеология советского образа жизни, пропаганда обязанностей женщины быть «строителем коммунистического общества», а также бытийные реалии (такие как ранний отрыв детей от матери, уже с трёх-шести месяцев помещение детей в ясли, пребывание детей в воспи­тательных учреждениях в течение рабочей недели) привели к снижению ценностей материнства в нашей стране [35]. Этот вывод подтверждают, в частности, данные, полученные О.А. Копыл, О.В. Баженовой и Л.Л. Баз при обследовании 50 беременных социально благополучных жен­щин, проживающих в Москве, состоящих в зарегистрированном браке и ожидающих рождение первого ребенка [36]. В конце третьего месяца бере­менности лишь у 44% женщин была сформирована потребность в материнстве, у 18 % - беременность осознавалась как тупик, препятствие, причина разрушения планов. У 33 % женщин мотив, связанный с мате­ринством, был слабо выражен: приняв решение сохранить беременность, они не проявляли яркого желания стать матерью, а скорее решили смириться с возникшей ситуацией.

Увеличению количества безнадзорных детей (подчеркнём, что именно безнадзорных, а не беспризорных) вследствие хронических психоэмоциональных перегрузок у родителей. В этом случае родители не в состоянии уделять собственном детям достаточного времени, чтобы дети чувствовали себя любимыми, нужными. Как известно, недостаток роди­тельской ласки и любви может определить наличие у детей эмоциональ­ной депривации [32]. Она будет иметь след­ствием деформацию личности, в том числе на уровне половой идентичности [32].


Г. Сокращению количества детей в семье. Современные российские семьи на 90 % и более являются малодетными, причём из них 50 % — однодетные [33, 36]. Массовая однодетность семьи приводит к тому, что социа­лизация ребенка проходит через монополию наставничества родителей при отсутствии социализации в группе братьев и сестёр [37]. Как отмечает А. Адлер [38] такой ребёнок вырастает эгоистичным, невротичным и, в сущности, очень одиноким. При такой ситуации общество обре­кает себя на культивирование социального инфантилизма, формирова­ние таких жизненных установок, при которых уже взрослый человек из­бегает принятия ответственных решений в значимых ситуациях.

В постсоветский период все эти тенденции сохранились. К ним доба­вились новые, обусловленные некритичным заимствованием и пропаган­дой через СМИ чуждых россиянам западных эталонов жизни в целом и полоролевого поведения в частности. При этом в качестве ценностей на­вязываются сексуальная свобода, культ потребления, индивидуализм, жёсткий рационализм. На наш взгляд, прозападная система ценностей в ус­ловиях современной российской действительности неизбежно приведёт к усилению полоролевой дезадаптации и дальнейшему разрушению ценно­сти семьи.

Такая тенденция уже явно наметилась. Продолжается стремительный рост социального сиротства, что является одной из значимых характери­стик неблагополучия современной российской семьи. Российская дейст­вительность такова, что общее число детей-сирот в 1999 году составляло 654 тысячи и из них 90 % являются социальными сиротами (то есть сиро­тами при живых родителях) [39]. В «Концепции предупреждения соци­ального сиротства и развития образовательных учреждений для детей - сирот и детей, оставшихся без попечения родителей» отмечается, что «долгие годы в нашей стране теоретически и практически утверждался приоритет общественного (обеспечиваемого государством) воспитания над семейным. Порой, самоустранение родителей достигает гипертрофи­рованных форм, когда они бросают своих детей на произвол судьбы или даже отказываются от них. Отсюда - значительный рост социального си­ротства в стране» [40, с. 12-13]. Высокий процент социаль­ных сирот можно рассматривать в качестве своеобразного индикатора полоролевой дезадаптации личности на уровне усвоения родительских ролей.


Таким образом, советский и постсоветсткий период характеризуется разрушением патриархальных моделей гендерной социализации. Идея гендерного равенства, подспудно присутствовавшая в идее «всеобщего равенства и братства» и прописанная на уровне законодательных актов советского государства, привела к возникновению целого ряда серьёзных проблем, в том числе - к снижению ценности семьи, невротизации муж­чин и женщин, росту социального сиротства [41, 39]. Хотя, некоторые авторы утверждают, что советское государство всегда подчеркивало и превозносило материнскую роль, символическое поощрение рождения детей было очень развито, пусть материальное обеспечение сильно от него отставало [33 – 35, 42].

При всем разнообразии установок в отношении материнства на разных исторических этапах содержание стереотипов относительно родительского поведения было преимущественно устойчивым. Стереотипы в сфере родительства, в том числе гендерные (устойчивые представления, ставящие женщин в менее выгодное положение в обществе по сравнению с мужчинами в плане достижения высокого социального статуса, власти и доступа к ресурсам) относятся к разряду наиболее устойчивых. Биологический диморфизм полов, изначально предназначенный для физического воспроизводства, в большинстве культур жестко привязывается к социальному, а женская функция биологического деторождения тесно ассоциируется с уходом за детьми и конструкцией женского типа поведения в целом. Именно “материнская обязанность” выступает основным аргументом дискриминации женщин и разделения труда по половому признаку в социальной сфере, распространяясь по инерции даже на тех женщин, которые не имеют детей или уже выполнили свои материнские обязанности. Говоря словами К. Хорни: «Усилия женщины достичь независимости, расширить круг своих интересов и поле деятельности постоянно наталкиваются на скептическую позицию, состоящую в том, что подобные усилия стоило бы прилагать только перед лицом экономической необходимости и что они противоречат врожденным особенностям женщины и ее естественным наклонностям. Соответственно об усилиях подобного рода говорится как о чем-то, не имеющем жизненно важного значения для женщины, все помыслы которой в действительности должны бы сосредоточиваться исключительно на мужчинах и материнстве» [3, стр. 227]. Например, теория Э. Эриксона отстаивает необходимость для женщины быть женой и матерью, которую Н.Ф. Руссо называет материнской обязанностью (motherhood mandate) и в связи с этим пишет: «Материнство предписывается женщине, но не обязательно составляет основную характеристику ее поведения. «Быть хорошенькой» также предписывается, но женщина может компенсировать то, что она не слишком хороша собой, тем, например, что она «хорошая мать». Материнство – качественно новая стадия развития. В нем заключается смысл жизни женщины. Оно обязательно. Такая обязанность требует, чтобы у женщины было, по крайней мере, двое детей (а в прошлом общество предписывало женщине иметь как можно больше детей, и предпочтительно сыновей, и воспитывать их «хорошо»). Пока эта ситуация существует для подавляющего большинства женщин в западном обществе и в мире в целом, запреты хотя и могут постепенно стираться и выбор у женщин будет все больше, однако, изменения будут происходить только при условии того, что женщины сперва способны справиться со своими материнскими обязанностями». Первый вопрос, который задают женщинам, недавно вступившим в брак, - когда они собираются заводить детей. Таким образом, роль матери становится основной для идентичности женщины как личности [9, стр. 132]. Или, как пишет Джудит Уорелл: «Основная цель [женщин] приобрести мужа и завести ребенка. Когда они выходят из этой роли и переходят в сферы деятельности мужчин, то они или ищут другие роли, отличные от материнской, или проявляют «маскулинные» черты, такие как настойчивость и честолюбие, они явно подвержены расстройству под названием «зависть к пенису». Таким образом, теория подтверждает, что «анатомия – это судьба для женщин» и что с детства, как только выявляются физические недостатки женщин, их судьба предрешена» [9, стр. 134 – 135]. Кейт Миллетт заявляла, что концепция зависти к пенису – очевидный пример мужского эгоцентризма. Вместо того, чтобы прославить способность женщин к деторождению, Фрейд интерпретировал эту способность как попытку получить суррогатный пенис. По ее словам: «Фрейдистская логика успешно превратила деторождение и впечатляющий успех женщины… во всего лишь охоту за мужским органом» [9, стр. 135].


В свою очередь, поскольку уход за детьми и их воспитание предписывается женщине и считается ее неотъемлемой функцией, данная сфера деятельности расценивается как не престижная, а Я – концепция женщины ближе к образу работника, чем к образу матери [43]. Поэтому не только в семье, но и на уровне других институтов социализации детей вклад мужчин выглядит значительно меньше. Некоторые авторы видят путь изменения данной тенденции в том, что материнская роль не должна выступать как общественная обязанность, а быть исключительно индивидуальным выбором.

Проблемы, связанные с материнством и отцовством, на рубеже XX – XXI веков активно обсуждаются с различными акцентами в рамках тех или иных течений. Например, К. Хорни, как уже было показано выше, пересмотрев ортодоксальную теорию психоанализа З. Фрейда, рассматривает биологическую способность женщин к деторождению в качестве предмета мужской зависти [3]. Другие авторы неофрейдизма указывали на негативные последствия возложения родительской обязанности на женщину с точки зрения формирования половой идентичности девочек и мальчиков, показывая, что отделение от матери является более важным и одновременно более трудным для последних. По мнению авторов, базовая потребность мужчин доминировать над женщинами вытекает из детской необходимости мальчика противопоставить себя матери, подавить свою привязанность и зависимость по отношению к ней. В результате в противовес женственному типу, основанному на связи с окружающим миром, мужское поведение и психология базируются на отделении. Выход из данной ситуации возможен через участие отцов в воспитании детей на ранних стадиях развития [44 - 45]. В традиции гендерных течений, а также в рамках феминистского подхода отношение к материнству очень противоречиво. Одни авторы считают материнство основой неравенства женщин и их эксплуатации обществом [46 - 47]. Материнство также объявляется агентом мужского начала в женском мире и в целом оценивается отрицательно, поскольку привносит сюда властные отношения и стремление к достижениям, присущие мужскому поведению (например, стремление матери гордиться своими детьми, рассматривая их как достижения; почти безграничная её власть над маленьким ребенком). Однако, в рамках феминистского подхода существует и другая точка зрения: есть авторы, для которых мать – не агент враждебного мира, материнство – не средство реализации потребности во власти, а существенная, хотя и не обязательная часть жизни женщины, которая многое ей дает, а не только все отнимает [48 - 50]. Некоторые же авторы делают акцент на проблемах, вызываемых материнством [9, 51]. Так, по данным М. Палуди «у замужних женщин выше уровень психических заболеваний, чем у женатых мужчин; хотя одинокие женщины реже страдают от психических заболеваний, чем одинокие мужчины» [9, стр. 147]. У автора возникает предположение о том, что «…многие замужние женщины чувствуют потерю статуса и независимости, а также испытывают трудности, связанные с тем, что они становятся матерями, и все это создает стресс и ведет к эмоциональным проблемам» [9, стр. 147]. В либеральном феминизме обсуждается проблема справедливого распределения родительской нагрузки для обеспечения женщинам равных возможностей в сфере оплачиваемого труда. Часто взгляды представителей этого течения соприкасаются с социалистическим направлением: в вопросе о создании специальных условий на рабочих местах и других мерах социальной помощи работникам, выполняющим родительские обязанности [52]. В рамках радикального течения как основная проблема обсуждается расхождение реальных опытов материнства с его идеологией, навязываемой женщинам патриархальным обществом [53]. Гендерный подход в постмодернистском варианте феминизма предполагает социальную сконструированность понятий “материнство” и “отцовство”: поведение родителей разного пола различается не по причине биологического инстинкта, а в силу его социокультурной предписанности. Представители этого направления определяют материнство, прежде всего, как непристижную работу по уходу за детьми в большинстве обществ [54]. Большая часть нефеминистских теорий материнства (биосоциология, государственнические концепции, в том числе подход, принятый в официальной советской идеологии) также воспринимают его, прежде всего, как долг женщины, её основную деятельность без рассмотрения присущих родительству удовольствий. Но некоторые современные авторы, напротив, убеждены, что роль детей как главного эмоционального “якоря” бесконечно важна для взрослых и является основой мотивации деторождения [7].


Столь существенные различия в отношении к материнству даже в рамках одного подхода можно связать с отличиями в традиционном статусе матери в контексте разных культур, влияющими на взгляды авторов [48 - 49].

Несмотря на разность подходов к проблеме материнства, во всех точках зрения указывается на асимметричность процесса феминизации: большинство сфер социальной деятельности осваиваются женщинами наравне с мужчинами при гораздо более медленном перераспределении родительских функций. Переход к моногамии, целью которой является рождение детей с неоспоримым отцовством, в правовом отношении обесценил материнскую роль и сделал ее менее важной по сравнению с отцовской [2]. Небывалые темпы роста внебрачной рождаемости (в 1986 г. её удельный вес в общем числе родившихся составлял 12%, в 1990 г. – 15%, в 1998 г. – 27%, т.е. чуть меньше трети всех рождений за год [55]; у женщин в возрасте до 20 лет каждое пятое рождение – вне брака, в возрасте 35 – 39 лет – каждое четвертое, после 40 лет – каждое третье [37, 56]) и высокий уровень разводов резко увеличивают удельный вес семей с одним родителем (обычно матерью), что делает родительскую нагрузку еще более асимметричной. Как показали специальные исследования [57 - 58], хотя некоторые неполные семьи являются сожительствами, женщины в них выполняют и родительские и обеспечивающие функции, так как мужчины в России редко вносят материальный и эмоциональный вклад в воспитание детей, проживающих отдельно от них [42]. В советское время такое понятие как отцовство было весьма слабо представлено в общественных рассуждениях, используясь только в крайних случаях лишения родительских прав [59]. При этом, несомненно, диапазон индивидуальных родительских практик расширяется: “одинокое” отцовство и совместная опека после развода, известные, тем не менее, в большей степени на Западе. Но и здесь в общей массе ситуаций удельный вес подобных случаев невелик [60].

В качестве основных вариантов причин медленного освоения мужчинами сферы родительства можно назвать нежелание, сопротивление женщин, влияние стереотипов или биологические различия. Сторонники биосоциального подхода считают, что биологизаторский подход должен смениться моделью, согласно которой ни врожденные задатки, ни социальный опыт не рассматриваются в качестве первопричины. Биологические половые различия могут иметь значение на определенных отрезках возрастного развития (пубертат, период беременности), но их значимость снижается на других этапах жизненного цикла человека [61]. Отношение к материнству и материнское поведение – это не сформированный от рождения психобиологический конструкт, а зависимая от актуальной ситуации переменная величина. Некоторые исследования свидетельствуют, что генетическая модель объясняет только 18% - 25% индивидуальных различий отцовского участия и 23% - 39% - материнского [62]. Конечно, социальная обусловленность репродуктивного поведения не универсальна и существуют крайние группы женщин, которым ребенок нужен или не нужен без явной зависимости от условий их жизни [7]. Но все же для большинства конкретное поведение в отношении материнства определяется теми или иными социальными причинами. Например, ребенок дает возможность привязать к себе мужчину или не противоречить ожиданиям окружающих, которые считают, что рождение детей является обязанностью каждой женщины. Или, наоборот, появление ребенка может разрушать привычное жизненное пространство, приводить к потере партнера, ухудшению или ломке отношений с альтернативными спутниками жизни (родителями, собственными старшими детьми и т.д.). Боровикова Н.В., на основе проведенных исследований, предлагает следующую картину процентного распределения мотивов сохранения беременности, расположенных в порядке убывания важности: 1) сохранение собственного здоровья (26 %); 2) соответствие социальным ожиданиям (24 %); 3) сохранение отношений (16 %); 4) протест (12 %); 5) отказ от прошлого (8 %); 6) ради ребенка (6 %); 7) уход от настоящего (5 %); 8) ради любимого человека (3 %). Обобщив полученные данные, автор формулирует четыре основных мотивационных диспозиции: отношение к значимым людям (№ 6 и № 8) – 9 %; отношение к социальному окружению (№ 2, 3, 4) – 52 %; изменение личной ситуации (№ 5, 7) – 13 %; “Я” (№ 1) – 26 %. Суммирование первых двух блоков как отношения к другим людям, делает очевидным приоритетность ориентации на социум в противовес личным потребностям (два последних блока) в формировании мотива деторождения – 61 % и 39 % соответственно [63].


Разнообразные причины, побуждающие женщин к рождению детей или воздержанию от него, поддаются определенному обобщению. О.Г. Исупова на основе интервьюирования женщин, находящихся в самых различных отношениях к материнству, в том числе и отказниц, выделила следующие типы мотива деторождения: 1) мужчина (когда ребенок появляется на свет ради некоего мужчины); 2) ребенок (когда он нужен сам по себе); 3) я сама (когда ребенок используется как средство реализации собственных эгоистических потребностей, например, самореализации, самоутверждения, символического бессмертия, гарантии неодинокой старости или спасения от одиночества уже в настоящий момент, надежды на улучшение жизни, реализации собственных неосуществленных амбиций, самоопределения и социальной идентичности. Это самая сложная группа мотивов, которая может работать и “за” и “против” ребенка. Описанные группы побудительных причин деторождения могут оказывать совместное влияние и носить либо терминальный (мотив как цель), либо инструментальный (мотив как средство), либо смешанный характер [7]. Например, потребность в детях выступает не только как самостоятельный мотив, но и средство удовлетворения множества других стремлений [64]. В индивидуально – конкретном случае может быть представлен один или несколько мотивационных элементов в их терминальном и/или инструментальном вариантах.

Таким образом, более значимыми являются социокультурные факторы, одним из показателей которых выступают ценности и представления должного в сфере родительства, значительно трансформирующиеся в настоящее время. Американские исследования

СМИ 40 – 80-х годов XX века выявили содержание следующих посланий: 1) каждая нормальная женщина неизбежно выходит замуж; 2) чтобы поймать в свои сети мужчину, вы должны быть не такой компетентной, как он, пассивной и добродетельной; 3) замужние женщины не работают; 4) самая лучшая карьера – это быть домохозяйкой и матерью; 5) чтобы решить свои проблемы, заведите еще одного ребенка; 6) женщина без детей не сумела как следует распорядиться своей жизнью [9, стр. 237 – 238]. В настоящее же время картина меняется. В.А. Рамих по результатам проведенных исследований указывает на существование трех категорий женщин: 1) исключающие из своего поведения традиционную женскую роль (15 %); 2) совмещающие деловую и семейную ориентацию (55 %); сохраняющие традиционную точку зрения (30 %) [2]. Все более оформляется мнение о том, что материнская роль не должна выступать как общественная обязанность, а быть исключительно индивидуальным выбором. Как любая профессия, материнство не может являться уделом каждой женщины, ведь всякое призвание подразумевает существование людей, у которых его нет (есть категория женщин, воспринимающих беременность как временное уродство, травму, которую нужно стоически перенести, роды – как унизительный и болезненный телесный опыт, а ребенка – как существо, которому придется подчинить всю свою жизнь [7]). Как писала Карла Гольден: «…то, что мы родились женщинами, не означает, что мы автоматически и естественно предпочитаем определенные роли и вид деятельности. Мы признаем, что категорию «женщина» формирует социум и что, несмотря на социальные дефиниции, женщины образуют группу с разными интересами, установками и идентичностями, далеко не всегда соответствующими традиционным представлениям о женщине…» [9, стр . 205.]


Судя по данным социологических опросов, взгляды по этому поводу существенно зависят от возрастного диапазона респондентов, а не от половой принадлежности опрашиваемых [60]. Наибольший удельный вес тех, кто считает материнство долгом каждой женщины, приходится на представителей старшего “советского” поколения, наименьший – среди младшей возрастной группы. Видимо, данный факт в значительной мере связан с определенным конструированием модели обязательного женского поведения в советский период [65]. По вопросу об оптимальном распределении родительских обязанностей в полной семье примерно две трети общественного мнения вне зависимости от возраста придерживаются традиционной точки зрения (мать реализует воспитательную функцию, отец - обеспечивающую); примерно одна треть ориентирована на партнерский вариант отношений и лишь незначительная часть опрошенных в качестве оптимального варианта называет эгалитарную семью (нетрадиционная “реверсивная” реализация материнских и отцовских функций) [60]. Судя по имеющимся данным, такая дифференциация взглядов на разделение семейных ролей остается практически неизменной в России независимо от года и места проведения опроса [60]. Отсюда, можно сделать вывод, что гендерные стереотипы являются чрезвычайно устойчивыми, несмотря на реальное распределение родительских обязанностей в семьях, где зачастую женщины вносят основной вклад в семейный бюджет [32, 60].

Наряду с проблемой асимметричности разделения воспитательных функций между мужчиной и женщиной, не менее важной исследовательской областью является вопрос о содержании материнской и отцовской ролей. В книге Э. Фромма “Искусство любить” описывается разница идеальных типов материнской и отцовской любви. По мнению автора, материнская любовь безусловна, её “не нужно заслуживать, тем более нельзя контролировать” [66]. Отношение отца к ребенку, напротив, является обусловленным, оно “… представляет собой другой полюс человеческого существования, где мысли, вещи, созданные человеческими руками, закон и порядок, дисциплина, путешествия, приключения. Отец – это тот, кто учит ребенка, как узнавать дорогу в большой мир. С этой отцовской функцией тесно связана и другая, которую можно назвать социально – экономической. В отношении мальчиков это означает передачу собственности лучшему из них, заслужившему отцовскую любовь” [66]. Подобное видение ситуации Фроммом основывалось на дифференциации мужских и женских ролей, характерной для соответствующего исторического периода. Однако, с тех пор резко изменилось социальное положение женщины, в том числе и в России. Повлекла ли данная трансформация пересмотр традиционных представлений о специфике родительских ролей? Согласно данным исследований кардинальных перемен в данной области стереотипов не произошло [60]. По результатам социологических опросов при выяснении необходимых черт характера, которые следует воспитывать родителям в детях, на первое место по отношению к мальчикам ставят качества “саморазвития личности”, для девочек же приоритетными называются исключительно конформистские черты [60, 67]. Условия родительской социализации служат одним из источников конструирования гендера и прообразом семейной ситуации [60, 68 - 70], и поскольку многие участники исследований сами являются родителями, можно полагать, что традиционные представления о содержании семейных ролей будут транслироваться и дальше как наиболее устойчивые стереотипы, несмотря на процесс снижения уровня преемственности между разными поколениями [16, 42, 71].


Обсуждая вопрос о родительских обязанностях, некоторые авторы говорят об их природной обусловленности. Согласие с данной позицией вызывает сложности в объяснении феномена небиологического родительства. Известно, что в последние годы уровень разводов увеличился, причем Россия в этом отношении занимает одно из лидирующих мест [60]. В то же время компенсация разводов повторными браками («последовательная полигамия») в нашей стране происходит не так активно, как на Западе. В России реже встречаются случаи усыновления детей супружескими парами, что связано не только с экономическими, но и культурными факторами. Однако, и в России небиологическое отцовство (материнство гораздо реже) стало встречаться чаще и оценка его эффективности со стороны общественного мнения достаточно высока [60]. Более сложной и противоречивой представляется роль мачехи (прежде всего, для неё самой), что хорошо известно из русского фольклора и согласуется с данными западных исследований [72]. Возможно, данный факт связан с более высокой нагрузкой на женщину в качестве родителя, что усложняет процесс замещения материнской фигуры по сравнению с отцовской.

Известно, что по законодательству в результате развода мать и отец имеют одинаковые права и обязанности в отношении детей. Но в реальности подавляющее большинство подобных ситуаций заканчиваются образованием неполной семьи с матерью. Более того, в России не практикуются различные формы совместной опеки над ребенком после развода такие как частичное проживание либо с матерью, либо с отцом; принятие важных решений относительно ребенка с участием обоих родителей. Развод супругов обычно означает и развод детей с отцом, что можно квалифицировать как отсутствие культуры родительства после развода. На основе проведенных исследований было выявлено, что респонденты не поддерживают единогласно сложившуюся стереотипную практику передачи ребенка на попечение матери, хотя по этому вопросу существенно различаются взгляды разных поколений: при общем преобладании мнения о том, что при вынесении решения, главным образом, следует опираться на желание ребенка, среди представителей старшей возрастной группы в два раза больше по сравнению с молодым поколением сторонников традиционного подхода [60]. В ряде западных стран существуют специальные семейные суды, где подробно разбираются все обстоятельства передачи ребенка на воспитание одному из родителей или совместную опеку. К сожалению, реальные возможности нашей судебной системы крайне ограничены и в её рамках даже не разработаны действенные механизмы взыскания алиментов.


Таким образом, несмотря на широкую распространенность неполных семей, общественное мнение воспринимает данную ситуацию как неблагоприятную для развития ребенка. Удельный вес материнских семей неуклонно растет во многих странах вне зависимости от характера социальной политики, в том числе и материальной поддержки со стороны государства [58]. Примечательно, что удельный вес семей данного типа наиболее высок среди бедных слоев населения и достаточно распространено мнение, что неполнота семьи служит причиной феминизации бедности. Но, согласно наблюдениям, среди определенных слоев населения материальное положение неполной семьи зачастую лучше, чем в случае полного семейного состава [54]. Вопреки стереотипу, нередко мужчина потребляет больше средств, чем приносит в семью, и женщине проще содержать только ребенка.

Все вышеуказанные факторы приводят к амбивалентности отцовства на современном этапе [2].

В последние десятилетия конца XX века в России наблюдалось появление и достаточно интенсивное прогрессирование тенденции трансформации социокультурных ценностей даже в таких консервативных институтах как семья и родительство [42, 60, 67, 73]. Процессы, происходящие во всех сферах современного общества, подрывают гуманистические основы семьи, ослабляя родственные отношения, особенно между поколениями. Нередко взаимодействие в семье носит формально – ролевой характер и сводится к рациональному выполнению обязанностей. По утверждению психологов, появилось поколение родителей, которых нужно учить любить своих детей [37]. Ослабевает природный инстинкт отцовства и, что гораздо страшнее, материнства. Многие женщины признаются, что их отношение к детям базируется лишь на ощущении необходимости и чувстве долга. Именно на этой основе растет число “отказных” детей, детская безнадзорность и сиротство при живых родителях, появляется так называемое “уклоняющееся материнство”.

В словаре Ожегова С.И. и Толковом словаре под редакцией Д.Н. Ушакова материнство понимается как: 1) беременность, роды, кормление; 2) родственная связь матери с детьми (материнское чувство, инстинкт материнства, материнская любовь); 3) то, что является источником, давшим жизнь кому (чему) – нибудь, откуда черпаются сила, энергия, жизнеспособность. С общечеловеческой точки зрения материнство – это «золотой фонд» общества, так как именно оно закладывает культурный фундамент и базовые ценности [2]. Некоторые специалисты рассматривают материнство как условие социального здоровья личности женщины [74].


Проблема материнства изучается в рамках различных на­ук: истории, культурологии, медицины, физиоло­гии, биологии поведения, социологии, психоло­гии. В последнее время появился интерес к ком­плексному исследованию материнства [69 – 70, 75]. Роль материнского поведения в развитии ребенка, сложная структура и путь формирования данного феномена, разнообразие этнокультурных и индивидуальных вариантов, а также огромное количество совре­менных исследований в этой области позволяют говорить о материнстве как самостоятельной психофизической ре­альности, экзистенциальной ценности в развитии личности женщины.

В зарубежной психологической литературе много внимания уделяется биологическим основам материнства, ус­ловиям и факторам его индивидуального развития у человека. В отечест­венной психологии в последнее время также по­явился ряд работ, связанных с феноменологией [36, 75 - 82], психофизиологией [79, 83 - 84], психологией материнства [36, 76, 79, 83, 85 - 88], психотерапевтическими [77 - 80, 85 - 86, 89] и психолого-педагогическими [36, 75, 79, 85, 89] аспектами беременности и ранних этапов мате­ринства, девиантным материнством [36, 75 – 80, 82 - 83, 86, 90]. В книге «Рsусhоlоgiсаl Аsресts of а First Ргеgnаnсу аnd Еагlу Роstnаtаl Аdарtаtion» под ред. Р.М. Shereshevsky и L.J. Уаггоw [91] выделено более 700 факторов, распределенных по 46-ти шкалам, характеризующих адаптацию женщины к беременности и раннему периоду материнства, включающих историю жизни женщины, ее се­мейное, социальное положение, личностные ка­чества, связь с особенностями развития ребенка. Появились исследования, посвященные изучению психофизиологических основ материн­ства [83 - 84], психического здоровья матери и ре­бенка [36, 80, 90], социального статуса женщины и особенностей ее семьи [75, 77 - 78]. В отмеченных исследованиях как наиболее значимые онтогенетические факторы развития материнской сферы выделяются: опыт взаимодейст­вия с собственной матерью, особенности семей­ной модели материнства, возможность взаимо­действия с младенцами в раннем возрасте и появление интереса к ним в детстве.


С эволюционной точки зрения материнство - вариант родительского поведения как со­ставной части репродуктивной сферы, присущий женскому полу и приобретающий особое значение у млекопитающих. Функциональное назначение материнства состоит в обеспечении матерью адекватной заботы о своем потомстве, различные виды которой можно рассматривать как родительские функции. У животных их содержание имеет видотипичные особенности, а у человека, помимо специфически человеческих, добавляются социокультурные. В поведении матери ее родительские функции реализуются в эмоциональном контакте с ребенком, выполнении действий по уходу за ним. Все эти функции матери обусловлены структурой и содержанием ее собственной материнской сферы. С точки зрения современных представлений о развитии психики, онтогенетическое формирование сложных форм поведения происходит на основе сензитивных периодов, которые имеют различ­ные психофизиологические механизмы на разных филогенетических уровнях. На высших эволюционных стадиях одним из важней­ших факторов успешного развития является на­личие эволюционно ожидаемых условий [92]. Ситуация предоставления другой особью необходимых условий рассматривается как эволюционное замыкание: два индивида становятся членами одной системы, внутри которой поведение обоих развивается как комплементарное, в процессе че­го возникают адекватные эволюционно ожидаемые условия для каждого системного звена. Близкий по со­держанию подход к развитию материнско-детских отношений в раннем онтогенезе ребенка принят в теории социального научения [93]. Особенностью эволюционного замыкания является ситуативное совпадение поведения обо­их субъектов, которые при этом остаются само­стоятельными. У каждого из них свои собствен­ные потребности и история развития, влияющая на успешность создания с их стороны эволюцион­но ожидаемых условий для партнера.

На субъективном уровне для самой женщины вы­полнение ею материнских функций достигается за счет наличия соответствующих потребнос­тей, базовой и системообразующей из которых является потребность в контакте с объектом, носителем специфических этологических стимулов - гештальта младенчества [94].


Понятие младенческих ключевых стимулов используется в этологии [95] и они делятся на две группы качеств: физические и поведенческие, в совокупности составляющие гештальт младенчества [96]. Исследования Г.Г. Филлиповой позволили выделить в гештальте младенчества три основных класса компонентов: физические (внешний вид, запах, звуки и т.п.); поведенческие (инфантильный стиль движений) и инфантильную результативность (результаты жизнедеятельности, резуль­таты двигательной активности, продукты дея­тельности). Все три компонента гештальта мла­денчества имеют возрастную динамику и требуют различной реакции и различных ресурсных за­трат матери [88].

Таким образом, первым блоком и основой материнской сферы является потребностно – эмоциональный блок, содержащий потребность матери в контакте с ребенком как объектом-носителем гештальта младенчест­ва, потребность в его охране и заботе о нем, по­требность в материнстве. Развитие потребностно-эмоционального блока происходит поэтапно и включает образование эмоциональной реакции на компоненты гештальта младенчества, формиро­вание ребенка как носи­теля гештальта младенчества, динамику отноше­ния матери к онтогенетическим изменениям гештальта младенчества, возникновение и развитие потреб­ности в охране и заботе, а также возникно­вение потребности в материнстве на основе ре­флексии матерью своих переживаний.

Удовлетворение перечисленных потребностей происходит с помощью определенных операций по уходу и охране за ребенком и операциональ­ного состава общения с ним, которые составляют операциональный блок материнской сферы. Особенностью данных операций, помимо их инструментальной сто­роны, является эмоциональная окраска, которая придает самим действиям специфические стиле­вые характеристики, соответствующие свойст­вам ребенка как объекта деятельности: специфику во­кализаций, мимики, определенных черт характера (осторож­ность, мягкость, бережность и т.п.).

Однако, при несомненной важности двух вышеуказанных блоков базовым является ценностно – смысловой блок, включающий отно­шение матери к ребенку как самостоятельной ценности, которое определяется моделью материнско-дет­ских отношений в обществе и его конкретно-культурным вариантом, а также ценность мате­ринства как психологического состояния "быть матерью". Ценность материнства, в свою очередь, связана с рефлексией своих пережива­ний при осуществлении материнских функций и влияет на формирование потребности в материн­стве.


Одной из основных особенностей материн­ской сферы у человека является не эволюционно фиксированное, а прижизненно формирующееся содержание потребностно – эмоционального, операционального и ценностно – смыслового блоков [88]. Правомерно говорить о конкретно - культурной модели материнства как образца для формирования всех блоков материнской сферы и развития соответствующего конкретно-культурного вари­анта личности ребенка. Воспитание соответствующего для каждой культуры типа индивидуальной ма­теринской сферы обеспечено раз­личными средствами: модели семьи, материнства и детства, традиции, система семейного и общест­венного воспитания и т.п., намечающие «онтогенетический путь к модели» [88]. Ситуация в современном Евро-Американском обществе характеризуется по­терей этого пути по причине разру­шения межпоколенных связей, традиций и т.п. в сочетании с расширением и неодно­значностью содержания модели личности взрослого субъекта. В настоящее время наблюда­ется тенденция поиска нового "пути к модели" материнской сферы, основанная на интеграции потребностей матери и особеннос­тей психического развития ребенка. Данная тенденция проявля­ется в повышении запроса взрослого населения на квалифи­цированную психолого-педагогическую помощь в освоении своих родительских и, в частности, материнских, функций, формировании психологической готовности к материнству.

Авторы по-разному определяют готовность к материнству [97]. А.И. Захаров говорит о взаимосвязи трех инстинктов [98]: самосохранения, материнства и продолжения рода, - хотя первые два из них не всегда одинаково развиты и могут быть взаимоисключающими понятиями. Это, например, очевидно в случаях потребительского и карьерного эгоизма, когда ребенок воспринимается как существо, посягающее на материальные блага или препятствующее профессиональной самореализации женщины. Три вышеупомянутых инстинкта влияют друг на друга: инстинкт самосохранения может реализоваться в стремлении к продолжению рода, который, в свою очередь, не существует без инстинкта материнства.


Помимо инстинктивной готовности к материнству, автор выделяет факторы, способствующие формированию материнского инстинкта, среди которых прообраз материнства, желание и установка иметь детей, положительный отклик на беременность, нежность к зарождающейся жизни, чувство жалости, сострадания к ребенку и близости с ним, эмоциональная отзывчивость матери. Только наличие всех этих компонентов гарантирует нормальное развитие инстинкта материнства, а, следовательно, оптимальное вынашивание беременности и хорошие условия рождения, жизни и воспитания ребенка.

Ж.В. Завьялова в качестве необходимых составляющих указывает телесный, когнитивный, эмоциональный, мотивационный и семейный компоненты [99]. Из перечисленных характеристик Л.Г. Жедунова и О.Н. Калинина считают главными только три [100]. По их мнению, феномен зрелого материнства можно рассматривать в следующих аспектах: когнитивном (знание о ребенке и возможность его получения не только из внешних источников, но и от самого ребенка, т.е. умение и в пренатальном периоде и на более поздних этапах понимать сигналы, идущие от него, интуитивно определять его потребности); поведенческом (компетентное взаимодействие с ребенком, адекватное исходящим от него сигналам, способность совершать ответственный выбор в ситуации, затрагивающей интересы ребенка); эмоциональном (безусловное эмоциональное принятие ребенка). Наряду с этим, авторы указывают, что современные социокультурные факторы поддерживают зависимые и инфантильные образцы поведения женщины, препятствуя формированию зрелой материнской позиции. В.В. Бойко также утверждает, что присутствует «специфический настрой будущих мам, которых никто – ни семья, ни школа, ни общество – не готовит к этой роли» [101, стр. 8]. Проведенный им эксперимент, направленный на изучение реакции студенток на детский плач, наглядно демонстрирует данное положение: около 6% девушек испытывали неприятные эмоции, 32% - смешанные чувства, 23% остались безучастными и только отклик оставшихся был положительным. Автор предполагает, что дело не в наличии или отсутствии инстинкта материнства, а, скорее, в воспитании, жизненном опыте, нравственной позиции личности, наряду с которыми определенное значение отводится контактам с младенцами в родной семье [101].


Степень сформированности готовности к выполнению материнской роли, несомненно, повлияет на восприятие и течение беременности, а также определит тип материнского отношения к ребенку после его рождения. Материнская любовь многолика. У одной женщины она замешана на биологических инстинктах и проявяляется в готовности опекать, охранять, защищать, удовлетворять любые потребности своего дитя. Казалось бы, нет более искренней любви, чем такая, инстинктивная. Однако, слепое чувство обычно приводит к формированию у ребенка эгоистических черт. У другой матери к безотчетной привязанности прибавляется интуитивное ощущение всего детского существа. Появилось дитя на свет, и возникло чувство нерасторжимости с ним, кровного и духовного единства. Каким бы ни был ребенок — здоровым или больным, удачливым или неудачливым, благодарным или безответным, что бы он ни сотворил в жизни, женщина сопереживает ему всей душой, принимает таким, каков он есть, всегда способна понять и оправдать eгo. Есть женщины, испытывающие эгоистическое чувство к детям. Они их любят не за то, что они есть, а за то, что они такие, какими их хочется видеть,— послушные, аккуратные, отзывчивые, одаренные, а главное— удобные и беспроблемные. Иногда мать любит ребенка за то, что он любит ее. У некоторых матерей любовь к ребенку социально задана. В сыне или дочери им хочется увидеть человека способного, эрудированного, талантливого, то есть такого, каким можно гордиться. В будущем он должен стать известным, достичь значительных высот. На это нацелено воспитание, ради этого ребенка отдают в специальную школу, заставляют читать, учат музыке, водят в музеи и театры. И случись так, что впоследствии он не оправдает родительских ожиданий, вполне может возникнуть разочарование [101].

Биологическая, психологическая, эгоистическая, социально заданная, формальная любовь к детям — это лишь некоторые вариации материнских чувств. Встречаются и другие оттенки их проявления. Безрукова О.Н. выделяет «нормальные» и отклоняющиеся типы материнства, к первым из которых относит рационально – уравновешенный и пластично – гармоничный, а ко вторым – инфантильный и личностно – пассивный [74]. М.С. Радионова, изучая динамику переживания женщиной кризиса отказа от ребенка, выявила не только типологию отношения к беременности, но и определила влияние каждого конкретного типа на поведение женщины, личностно – смысловую значимость беременности и ее чувственное переживание, специфику протекания кризиса [86]. В работе Радионовой выделяется четыре материнских типа: 1) инфантильный (отказ от ребенка является импульсивным защитным действием, которое часто вытесняется и соматизируется; ребенок одновременно воспринимается как часть себя и угроза, несчастье, отчего возникает смешанное стремление к слиянию с ним и отторжению; кризис возникает легко по причине сниженного порога стрессоустойчивости); 2) реалистичный (отказ является целенаправленным действием, которое подавляется с помощью рационализации; ребенок расценивается как преграда, препятствие и объект манипуляции; беременность переживается как чуждое и навязанное состояние; кризис отказа возникает при фрустрации основного актуального жизненного стремления); 3) ценностный (беременность как дилемма, предполагающая сознательный выбор; ребенок воспринимается как ценность, беременность – как “сроднение”; к кризису отказа приводит внутренний конфликт между значимыми жизненными отношениями); 4) творческий (богатое чувственное переживание беременности, ощущение ребенка как части себя; отказ маловероятен, поскольку свойственна способность находить конструктивные пути выхода из трудных ситуаций, но, если возникает, то, как кризис жизненных смыслов).


Помимо перечисленных вариантов развития материнской сферы в период беременности можно выделить типы реагирования матери на эмоциональные состояния младенца в раннем постнатальном периоде как средство развития регулирующих функций ребенка. Наблюдение за взаимодействием и совместной деятельностью матерей с детьми различного возраста дошкольного периода [88] позволили выделить следующие компоненты материнского эмоционального сопровождения процесса взаимодействия с ребенком: 1) реакция матери на отрицательные эмоции ребенка; 2) поведение матери при устранении отрицательного эмоционального состояния ребенка; 3) реакция матери на проявление ребенком положительных эмоций.

Перечисленные реакции отражают динамику эмоционального поведения матери – процесс, который рассматривается как "субст­рат" развития базовых личностных образований у ребенка в основных теоретических подходах зарубежной [102 - 103] и отечественной психологии [36, 80, 90, 104 - 106].

Каждый из описанных выше компонентов эмоционального сопровождения матерью про­цесса взаимодействия с ребенком может быть вы­ражен по-разному. В психологической литературе встречается описание четырех основных типов реагирования матери [88].



следующая страница >>