repead.ru 1

К обоснованию релятивистской теории нации

Любое теоретизирование по поводу наций, этносов, национально-этнических конфликтов, строительства национальных государств, прав национальных меньшинств неизбежно вплетается в политику, ибо теоретические рассуждения так или иначе, скорее косвенно, нежели непосредственно, используются в качестве аргументов при выработке политических решений. Релятивистская теория нации, предлагаемая автором в ряде публикаций, представляет собою своего рода ответ на вызов современности. Разумеется, эта теория имеет свои методологические и политические импликации.

Реальное бытие наций в современном мире, равно как и осмысление этого бытия, переживает специфическую коллизию. Можно сказать, что главной чертой конца ХХ столетия оказалось столкновение глобальных тенденций мирового развития и локальных интересов, рассматриваемых на нескольких структурных уровнях. При этом “национальная идея” выступает на всех уровнях этого конфликта. Так, на протяжении ХХ столетия неоднократно выдвигались притязания на национальное превосходство, на создание единого мирового порядка под флагом национальной идеи. Подчас эти притязания облекались (и облекаются поныне) в мессианские одежды, освященные соответствующей мифологией, религиозной традицией или псевдонаучными аргументами. Этим идеям противопоставлялись контридеи национального патриотизма, защиты национальной и государственной независимости.

В мирных условиях отношения между доминирующими державами также сопряжены с “борьбой за национальные интересы”, которые рассматриваются как нечто неизменное и незыблемое
(“у Великобритании нет постоянных врагов и постоянных друзей, у неё есть только постоянные интересы”). Вместе с тем, реальная политика предполагает определенную гибкость в трактовке этих интересов, что и является основанием установления определенного баланса сил как предпосылки недопущения мировых конфликтов.

На локальном уровне во многих регионах мира не затухают местные конфликты, в ходе которых каждая из сторон декларирует защиту своих “законных” национальных интересов.


При этом можно заметить, что во всех наиболее острых конф­ликтных ситуациях у противоборствующих сторон возникает уве­ренность в правильности собственной трактовки национальных притязаний, угроз, стремлений и интересов. Релятивистская теория нации возникает в качестве оппозиции различным формам аргументации, направленным в защиту радикального национализма, безапелляционно настаивающего на правоте только собственной точки зрения.

При рассмотрении глобальных проблем релятивистская теория нации позволяет обосновать многополюсность современного мира и представить теоретические аргументы в пользу политики защиты культурного многообразия. Она помогает выработать правила межгосударственных и межэтнических отношений, нарушение которых ведет к ущемлению интересов сторон и обострению конфликтных ситуаций.

На уровне отдельного государства релятивистская теория нации помогает осознать целесообразность культурного и этнического плюрализма как основания гражданственности. Она содействует более основательному разграничению между внешнеполитическими установками – “интересами России” и “российской нации” – и внутренними проблемами, связанными с реалиями и перспективами федеративного государства. Во всяком случае, она выступает против практики навязывания культурного или политического доминирования какой-либо одной этнокультурной группы населения.

Не менее важный практический аспект релятивистской теории наций выявляется на уровне анализа личностного поведения, которое не может полностью детерминироваться национальной самоидентификацией. Более того, она открывает возможности плюрализ­ма национальных характеристик личности, ибо ни один из признаков этнической или национальной принадлежности не может рассматриваться в контексте этой теории в качестве абсолютного, не подлежащего сомнению.

Первая попытка обосновать релятивистскую теорию нации в российской литературе была предпринята в моей книге “Межнаци­ональные конфликты в постсоветском пространстве” [1] и в ряде устных выступлений на конференциях Российского общества социологов и Профессиональной социологической ассоциации. Весьма конструктивными были дискуссии по этой проблеме, организованные в Maison del Sciences de l'Homme (Париж, 1996) и в BIOSTe (Бонн, 1996).


Практическая сторона релятивистской теории нации связана с критикой различных форм радикализма при анализе национальной проблематики и практики национальных движений. Переход от острой, напряженной фазы национально-этнических конфликтов к постепенному (шаг за шагом) урегулированию назревших проблем требует переосмысления тех представлений о нации, этносе и государственной власти, которые сложились у лидеров национальных движений на гребне обострения конфликта. В основном эти представления и идеи сформировались на основе уверенности в абсолютном приоритете национальных интересов по сравнению со всеми иными интересами.

Сам термин “релятивистская теория нации” и та система аргументации, которую я предлагаю, основаны на том, что современное обществознание, равно как и политика, не могут дальше двигаться, если они останутся в рамках прежних трактовок национального вопроса, то есть, если понятие нации будет рассматриваться на основании её традиционного понимания как некоторой вечной сущности, обусловленной либо историческими процессами, либо этнической природой, либо геополитическим положением соответствующей общности.

Как известно, наиболее распространенный и общепринятый момент в определении нации состоит в том, что она рассматривается прежде всего в качестве исторически сложившейся общности людей. С точки зрения исторического подхода к определению нации – русские это те, которые приняли в 988 году христианство (акт, предпринятый Киевским государством), кого завоевали в XIII веке татаро-монголы, кто воссоединился вокруг Московского княжества, кто одержал победу в Куликовской битве 1380 года и впо­следствии освободился от татаро-монгольского ига, кто пережил царствование Ивана Грозного и смуту начала XVII века, кто отстоял независимость Российского государства как в годы этой смуты, так и позже – во времена наполеоновского нашествия, кто одержал победу над немецким фашизмом в войне 1941–1945 годов. Ряд веховых дат и событий можно было бы умножить и раскрыть их более детально, но смысл определения от этого не изменяется – нация – исторически сложившаяся общность, имеющая, как правило, государственное бытие и собственные национальные интересы, воспринимаемые в качестве задач по защите этнических традиций. История, государство и национальные интересы оказы­ваются неразрывно связанными в данном определении. Эта связь воспринимается в современной политике как нечто аксиоматическое, не подлежащее сомнению и оспариванию. Следовательно, нация, с этой точки зрения, есть абсолютная данность.


Релятивистская теория нации ставит под сомнение эту жесткую связь истории, государства и национальных интересов, опираясь, прежде всего, на реальное многообразие становления этно­сов и наций. Одни из них складывались как политические, другие – как культурные сообщества. Одни формировались в относительной изоляции, другие – в постоянном взаимодействии с другими народами или даже на основе ассимиляции миграционных волн. Различную роль в формировании наций играли религиозный ригоризм или, наоборот, повышенная терпимость к иноверцам. Исторические определения нации, связанные с упором на этническое происхождение или на историческое существо нации, были правомерны для XIX века и даже для начала нашего века. Но в конце ХХ столетия ситуация в мире резко изменилась. Сейчас ни одна нация не может существовать как изолированное автономное сообщество. “Мы” – человечество – живем в мире, где все нации знают о существовании других национальных сообществ и не только знают, но и живут с учетом того, что есть другие сообщества, есть другие этни­ческие группы. Именно коммуникация между этническими группами и национальными сообществами – государственными и негосударственными – составляет ткань реальных национальных отношений.

Релятивистская теория нации основывается на рационалистической интерпретации национальной символики разного рода, которое используется в качестве средства обозначения своих культур­ных полей. С этих позиций нация может быть определена как составляющая часть современного человечества, специфика которой состоит в языке и культуре, в ареале исторического обитания, в реальном вкладе в становление современного сообщества народов, населяющих землю.

Нации в современном мире существуют во взаимодействии, отражаясь в сознании друг друга. Эпоха становления наций как автономных самодостаточных целостностей ушла в прошлое. Поэ­тому национальное достоинство народов определяется не столько прошлой историей и возможностями использовать силовую политику, сколько тем образом (имиджем), который складывается об этой нации в сознании иных национальных сообществ. В то же время наличие таких образов-представлений о других есть часть собственного национального самосознания. Поэтому рационализация национальных стереотипов остается наиболее существенной задачей, содействующей более глубокому взаимодействию национальных культур между собою.


Центральной категорией релятивистской концепции нации является понятие национального самосознания [2]. Речь идет именно о национальном самосознании, то есть о сознавании народом самого себя как некоторой общности, отличающейся от других. Поэтому чувство национального самоопределения никогда не суще­ствует только как восприятие своего собственного народа или своего собственного национального бытия. Оно всегда соотносится определенным образом с восприятием других наций. И если говорить резче, то речь идет о том, что русские только потому явля­ются русскими, что существуют немцы, французы, американцы и другие национально-этнические группы, с которыми они постоянно себя соотносят и говорят: “Мы русские, значит, мы не немцы, не французы, не американцы и т. д.” Это означает, что момент исторической нагрузки на национальное сознание уменьшается, а составляющая, связанная с сопоставлением народов друг с другом, – увеличивается.

На мой взгляд, определение нации как исторически сложившегося сообщества людей не отвечает современным требованиям. Конечно, каждая нация определенным образом аккумулирует собственный опыт, но главное основание существования наций в современном мире состоит в том, что они воспринимают друг друга как сообщества. Попытаемся более систематически подойти к обоснованию этого тезиса.

Прежде всего, национально-этнические общности, населяющие Землю, “знают” о существовании друг друга и вступают друг с другом в сложнейшие отношения. Однако это “знание” пришло не сразу, оно есть лишь достояние ХХ века, в ходе которого и происходил процесс “взаимного узнавания”, продолжающийся и до настоящего времени. Констатация этого факта является отправным пунктом релятивистской теории нации, основанной на тезисе о референтной природе каждой нации, равно как и любой иной этнической группы*. Дело не только в том, что принадлежность к нации ощущается через принадлежность к некоему “Мы”, противостоящему неким “Они”. Эта идея высказывалась и до нас [3]. Главный смысл релятивистской теории нации состоит в том, что у каждой национально-этнической группы имеется свой собственный круг национальных или этнических сообществ, с которыми идет постоянное культурное и психологическое сопоставление. Это сопоставление и составляет содержание национального самосознания, которое представляет собой ключевое понятие релятивистской теории наций. В известном смысле можно сказать, что русские обладали бы иным национальным самосознанием, если бы не было, например, немцев в качестве врагов России и СССР в первой и второй мировых войнах. Немцы также обладали бы иным национальным самосознанием, если бы не опыт этих двух войн и предпринятая гитлеровским режимом попытка решения еврейского (более широко – расового) вопроса путем организации фабрик массового уничтожения людей. Для современной немецкой нации характерно чувство переживания ответственности за преступления нацистского режима, которое сопряжено с комплексом вины по отношению к евреям. Кроме того, в силу тех же причин среди определенной части немцев наблюдается стремление к преодолению национальной идентификации в пользу идентификации общечеловеческой или, по крайней мере, общеевропейской.


Второй момент, связанный с идеей референтности национального самосознания, заключается в том, что в рамках каждого национального самосознания складывается своя собственная иерархия значимых “других” национально-этнических групп. Это не означает доминирования чувств взаимной признательности, скорее национальные самосознания асимметричны.

Третий важный вывод, следующий из признания референтного характера национального самосознания, состоит в признании его динамичности. Конечно, сохраняется базовый образ “иных наций”, фиксированный в стереотипах [4], но эмоциональная составляющая этого образа оказывается весьма изменчивой.

Более того, не только национальное самосознание, но и чувство этнической принадлежности не остается неизменным. Как подчеркивает известный исследователь этой проблемы Н.Г. Скворцов, “этничность – феномен, подверженный времени в том смысле, что социально-исторические изменения не только не могут влиять на конкретные формы её проявления, но и затрагивать сущностные механизмы её осуществления”. Действительно, в разных регионах современного мира этничность проявляется по-разному. Н.Г. Скво­рцов ссылается на М. Хайслера, который выделяет четыре основных типа социальной организации, соответствующие разным фазам развития этничности. Первый тип – это малые, доиндустриальные, бесписьменные, как правило, изолированные от других, функционально однородные общности. Второй тип представляет собою более сложно организованные, полиэтнические сообщества, где большинство членов живут относительно независимыми друг от друга, автономными группами. Третий тип – нации в терминах Х1Х века – политизированные, мобильные, обретающие государственную иден­тификацию большие группы людей, в которых этничность все в большей мере теряет значение. Наконец, четвертый тип связан с этапом постнационализма. Здесь этничность вытесняется на периферию общественных связей, а решающее значение приобретают интеграционные тенденции в различных сферах общественной жизни [5].


Рассматривая структуру современного национального самосознания, следует иметь в виду, что конкретные его формы – своего рода объективная реальность. Они не сочиняются произвольно, а вырабатываются в истории культуры данного народа. Это то, что Дюркгейм называл социальными фактами. Этот тезис имеет решающее значение для понимания ценностного и ресурсного аспектов этнонациональных конфликтов. Так, говорят, что в осетино-ингуш­ском конфликте первостепенное значение имел такой объективный фактор, как территория. Конечно, сама территория Пригородного района вещь объективная в любом смысле и даже вполне материальная. Но конфликт состоит в том, что у осетин и ингушей расходятся представления об этой территории, представления о праве заселения и владения этой территорией. И именно эти представления и являются компонентом “национального самосознания” как с той, так и с другой стороны, то есть эти представления являются социальными фактами. Они определенным образом стру­ктурируют соответствующие формы национального или этничес­кого сознания.

Согласно выдвинутой здесь точке зрения, одним из главных вопросов национальной политики является не вопрос о том, что такое нация и национальные интересы “на самом деле”, а то, как создается образ нации в сознании данного сообщества и иных

сообществ. Нация, или этническая группа представляет собой феномен коллективного сознания, если использовать терминологию Э. Дюркгейма. В этой же связи необходимо заметить, что предложенная Б. Андерсоном формула “воображаемые сообщества” (ima­gined communities) [6] может быть истолкована двояким образом: во-первых, в том смысле, что нации не существуют на самом деле, а существует лишь “представление” о них; во-вторых, – что “вооб­ражение” (как совокупность символов, образов и мифов, мотивирующих поведение людей) само по себе есть реальность, которая имеет не меньшее значение, чем экономические или биогенетические характеристики. Андерсон трактовал эту формулу именно во втором смысле. С точки зрения взаимоотношения индивида и общества – наиболее важной для социологического анализа – нация или этническая группа представляют собой нечто большее, чем совокупность отдельных индивидов; во многих отношениях понятие нации или этнической группы совпадает с понятием основного сообщества, в рамках которого осуществляется цикл жизнедеятельности индивида. Это то социальное пространство, в котором индивид реализует себя с помощью средств культуры, предоставляемых ему данным сообществом и осваиваемых им. Как правило, представление о нации в сознании индивида становится благодаря этому обстоятельству сакральным, а следовательно, и неотрефлексированным. Более того, принадлежность к нации “придает смысл” индивидуальному существованию, поскольку нормальный человек стремится выйти за пределы своего “Я” и соединиться духовно с некоторым “Мы”, в котором он проявляет себя и угасает.


Такой способ самоидентификации определяется тем, что индивид не выбирает нацию. Она ему задана вместе с рождением, умением говорить и культурным ареалом, который определяет рамки его жизненного пути и общечеловеческие стандарты социализации. Национальное бытие проникает в индивидуальное сознание вместе с речью, с усвоением умения общаться с людьми. Индивид начинает говорить не на абстрактном языке и не на эсперанто, а на своем “родном” языке, овладение которым им не замечается [7]. Только после того, как он освоил свой язык и многие иные навыки поведения, он узнает о том, что есть люди, которые не понимают его языка и язык которых недоступен его пониманию без специальных усилий и посредников. Свой язык он усваивает как некоторую природную данность, как умения дышать, ходить, удовлет­ворять естественные потребности. Отсюда и возникает иллюзия естественной принадлежности к этнической общности, национальному целому и представление о естественности самой нации [8].

С точки зрения теории этничности язык важен и в том отношении, что он представляет собой своего рода культурную границу данного этноса или национальности. За пределы своей этничности в какой-то мере можно выйти, лишь освоив чужой язык. Первое соприкосновение с иной этничностью осуществляется тогда, когда мы впервые слышим чужую речь. Этот факт приводит к восприятию различий между “нами” и “ими”. “Они” – это прежде всего те, кто не понимает звуков нашей речи, и чья речь недоступна нашему пониманию. Это обстоятельство оказывается источником психологической напряженности, а порою и чувства опасности, которое возникает естественным образом при соприкосновении с любым непонятным явлением.

Значимость национального чувства определяется главным образом тем, что оно формируется стихийно, непреднамеренно у каждого человека в процессе его социализации. Кроме того, оно – первое или одно из первых чувств, выявляющих социальную природу человека, его связь с некоторой общностью, выходящей за пределы его индивидуального существования. Наконец, национальное чувство и возникающее на его основе национальное самосознание становится своего рода ограничителем коммуникации: оно фиксирует принадлежность человека именно к этой нации, а не к какой-либо другой. Лишь в редких случаях человек может ощущать себя дву- или полинациональным. (Заметим в скобках, что число таких людей в современном мире увеличивается.)

В структуре индивидуальной психологии символика и код национального чувства надстраиваются над этническим комплексом, который восходит к незапамятным временам. В жизни далеких предков этот комплекс несомненно был связан с инстинктом самосохранения. Широко распространенный среди многих народов обычай кровной мести представляет собой своего рода социальное обрамление кровнородственного этнического чувства. По-видимо­му, именно здесь находится ключ к разгадке причин, объясняющих огромный энергетический заряд национальных эмоций, особенно в случаях возникновения угрозы и насилия. Здесь вступает в действие своего рода биопсихологический мотивационный ряд, обусловливающий автоматический переход от ощущения опасности к агрессии.

Следует иметь в виду и то обстоятельство, что во многих этнонациональных группах и по сей день этническое чувство остается весьма слабо окультуренным воздействием современной цивилизации. Исключительность национально-этнического эмоционального и психологического комплекса в условиях насильственной фазы этнического конфликта оборачивается эксгуманизацией: исключением врага или чужака из числа лиц, на которых распространяются нравственные нормы, действующие в пределах своей этнической группы.

В обычных ситуациях при контактах представителей разных этнонациональных групп между собою вступает в действие сложный комплекс эмоций амбивалентного характера: любопытство к иной культуре, доброжелательность и готовность взаимодействовать переплетаются с настороженностью и готовностью к защите. Впрочем, решающую роль как в индивидуальном, так и в социальном плане играет в данном случае реальный опыт межнационального общения с его положительными и отрицательными моментами.

Всякое национальное самосознание включает в себя весьма сложные, нередко взаимоисключающие элементы, представляющие собой, c одной стороны, различные способы и структуры национальной самоидентификации, а с другой – разнообразные варианты восприятия и оценки иных национальных общностей. Иначе говоря, в национальном самосознании “Мы” постоянно соотносится с “Они”, и лишь через это соотношение национальные самоидентификации приобретают определенный смысл. Сами по себе утверждения “мы – русские”, “мы – немцы” и т. д. приобретают определенное мотивационное значение лишь благодаря тому, что под ними подразумевается существование “их”, с которыми сознательно или бессознательно осуществляется сопоставление. Причем характер соотношения “Мы” и “Они” не остается неизменным. Во многом он определяется реальными межнациональными связями и контактами. Существование данной нации, данного национального самосознания становится возможным благодаря существованию других наций. В этом и заключается суть релятивис­тского подхода к нации, который противостоит биосоциальным и иным “объективистским” интерпретациям этого феномена.


Для более основательного понимания содержания национальных проблем необходимо выделить три взаиморефлексирующих уровня бытования национального самосознания:

– уровень повседневности;

– уровень исторического бытия и текущей политики, чаще всего обращающейся к “историческому образу нации”;

– уровень идеологический, сосредоточивающийся на интерпретации “национального интереса” и “национальной безопасности”.

При этом важно уяснить амбивалентную природу национальных чувств и идей, обнаруживающуюся на всех трех уровнях. Так, основные дилеммы национального самосознания применительно к нынешней российской политике состоят в следующих альтернативах: этнонационализм versus гражданственность; прорусские ориентации versus российские; изоляционистские versus глобалистские.

Облик российской нации, занимающей достаточно прочное место в современном мире наций, определяется и в дальнейшем будет определяться тем, как именно разрешаются эти три дилеммы. В широком смысле обеспечение движения национального самосознания в направлении второй альтернативы (в каждой из указанных пар) есть содержание рефлексивной национальной политики.

Указанные альтернативы перекрещиваются между собой и образуют сложную ткань современного этнополитического пространства, которое в принципе поддается моделированию. Как правило, сосредоточение внимания на одном из обозначенных полюсов означает соответствующий вариант крайности: обращение к наци­оналистическому или антинациональному радикализму, которые питают друг друга и наносят ущерб “государственным или национальным интересам” благодаря упрощению реальной ситуации. Так, например, в современном соревновании технологий и информационных сетей выигрывает в практическом плане то государство или то сообщество, которое признаёт доминирующую роль глобальных процессов. Реальный парадокс современной национальной политики состоит в следующем: чем меньше делается упор на национальную обособленность или особенность, тем полнее включение в глобальные процессы и тем больше выигрыш для конкретной нации. И наоборот, чем сильнее акцентируется национальная идея, тем больше степень изоляции и тем очевиднее проигрыш в национальном масштабе.


Это эмпирически ощущает нынешняя российская политика – отсюда её непоследовательность, позволяющая многим представителям регионов заявлять о том, что у нынешнего Российского государства нет политики в национальном вопросе. Выявленный парадокс заставляет искать новые подходы к анализу национальной политики и к проблеме взаимоотношения наций как внутри страны, так и на международной арене.

Особый вопрос теории наций, имеющий непосредственное практическое значение, – уяснение соотношения нации и государства. Как известно, в современной специальной литературе сложились, по меньшей мере, два подхода в решении этого вопроса: “примор­диалистский” и “модернистский” (или конструктивистский).

Первый подход подчеркивает этническую составляющую наций и государств, объединяет ряд объективистских “примордиалист­ских” концепций, утверждающих, что нации суть сообщества, складывающиеся исторически на основе объективно заданных свойств биологического, геополитического или культурного характера.
В силу этого национальные движения и государства призваны “выражать и учитывать” объективные интересы наций. Согласно данной точке зрения, обязанность государства – хорошо или плохо удовлетворять национальные потребности и интересы с помощью своей национальной политики. Если оно это делает хорошо, то нация развивается, а если плохо, то значит оно “не учитывает национальных интересов”.

Второй подход основывается на идее политического происхождения наций. Наиболее подробно он представлен в работах Э. Гэл­лнера и Б. Андерсона [9]. Согласно этому подходу, нации создаются в результате политического действия, они суть, прежде всего, продукты либо национальных движений, либо деятельности самого государства. Государственная власть формирует и создает национальные интересы, используя с этой целью определенные этнические, лингвистические, геополитические предпосылки. Особую роль в процессе созидания наций играет историческое знание, которое создает легенду о происхождении нации, получающую государственную поддержку и внедряемую в систему всех ступеней образования. Государство создает нацию, а не формируется как результат отражения объективно заданных интересов народа: “…не национальные движения порождаются интересами нации, а сами нации есть продукт национальных движений и национализмов” [10].


В российской обществоведческой литературе в большей степени распространен первый – примордиалистский подход. Сталинское определение наций, укрепившееся в сознании нескольких поколений обществоведов, по сути дела, есть вариант этого подхода. Нации, согласно этой точке зрения, – объективно складывающиеся сообщества людей, которые имеют свои интересы.

Второй подход к пониманию наций более конструктивен в практическом смысле. Его сторонники возлагают ответственность за формулирование национальных интересов и “национальной идеи” на соответствующих политиков, которые не должны мистифицировать идеи нации, национальных интересов, целостности государства и т. д. Однако в российской политике второй подход пока ещё не нашел понимания и тем более адекватного применения.

Предлагаемый нами подход к национальному вопросу идет ещё дальше, чем уже сформулированная политическая теория наций.

Релятивистская теория нации предлагает рассматривать существующие ныне этнические и национальные сообщества в качестве взаиморефлектирующих целостностей. Релятивистский характер национального самосознания сказывается на всех трех обозначенных выше уровнях: на уровне повседневной жизни, исторического бытия и политики, на уровне идеологических конфронтаций. Мир наций и национальных идентификаций исключительно подвижен прежде всего в силу того, что национальные сообщества существуют в современных условиях не изолированно, а во взаимодействии; что опыт одних национальных сообществ передается другим национальным сообществам. Ещё более важным для существования современных наций является опыт межнациональных конфликтов, в том числе и мировых войн. Важно понять, что само национальное самоопределение осуществляется лишь благодаря тому, что помимо “этой нации”, включающей в себя и “моё Я”, существуют и другие этнические группы и нации. Иными словами, само существование данной нации, данного национального самосознания становится возможным благодаря существованию других наций.


Релятивистская теория наций распространяется не только на нации, но и на этносы, благодаря чему позволяет по-новому подойти и к традиционному вопросу о соотношении национального и этнического моментов в становлении сообществ. Многие авторы настаивают на значимости различения этноса и нации. Этносы представляют собой донациональную, догосударственную ступень в развитии сообществ. Нации, имея, как правило, определенные этнические корни, представляют собой сообщества, созданные государством и усилием политической воли. Степень такого усилия может быть различной, она во многом зависит от исходного этнического материала. Имея в виду разную роль государства в формировании нации, Э. Смит выделяет две основных модели или траектории образования наций – “гражданско-территориальный” и “этно-генеалогический”. Он же вводит в современный научный лексикон и понятие “потенциальная нация” (would be nation), обоз­начающее такое сообщество, которое претендует на государственный статус и государственный суверенитет, а через эти ступени – и на полноправное участие в современной мировой политике [11].

Важнейшим элементом национального самосознания, который формируется на более высоком уровне развития соответствующих национально-этнических общностей, является представление о национальных интересах. Выявление их содержания и направленности – результат идеологии и политики. Как правило, деклари­рование национальных интересов свидетельствует о достаточно сложной организации общественной жизни и о наличии слоя людей, которые могут брать на себя смелость говорить “от имени

народа”, опираясь на властные полномочия или претендуя на них. Сама по себе декларация относительно знания интересов означает, что сообщество, о котором идет речь, имеет несколько перспектив дальнейшего развития, выбор же между ними решается в ходе политической борьбы. Иными словами, как только кто-то берет на себя смелость эти интересы провозгласить, так тотчас же образуется противоположный политический полюс, то есть такая позиция, которая дает другое видение тех же самых “национальных интересов”. Между этими полюсами формируется поле политики – пространство борьбы за власть, авторитет, влияние и поддержку [12]. Исход политического противостояния заключается в том, что именно победившая сторона получает возможность государственной интерпретации национальных интересов.


Релятивистская теория нации преодолевает крайности объективистской и субъективистской трактовок самого понятия “нация” и рассматривает нации не изолированно друг от друга, а в контексте взаимных отношений и взаимного восприятия. Нации, равно как и их интересы, – не абсолютно заданные величины, “константы, с которыми необходимо считаться”. Это своего рода “переменные”, которые проявляются по-разному в различных социально-полити­ческих контекстах. Это было проиллюстрировано данными об­щероссийского опроса, проведенного в 1995 г. РНИСиНП [13].
В первую группу стран, вызывающих положительные эмоции у российского населения, вошли Франция, США, Канада, Великобритания*. За этой четверкой – с небольшим отрывом всего на 10 пунктов – следуют Германия и Япония, что означает радикальное изме­нение восприятия обеих стран по сравнению с послевоенными годами. Немцы в глазах русских стали уже не теми немцами, какими они были в 1941–1945 годах. Но и русские, как показывают наши данные, уже не те русские, какими они были в послевоенное время.

Иными словами, понятие нации относительно, и национальное самосознание того или иного народа существует лишь благодаря тому, что оно воспринимает не только самое себя, но и иные народы, нации, страны. Немцы – потому немцы, что есть русские, англичане, американцы, другие народы, с которыми они вступали и вступают в контакт. Русские – потому русские, что есть немцы, американцы, евреи, украинцы, татары, башкиры и другие общности, каждая из которых рефлектирует бытие других народов.
У каждого народа в мире национального бытия, как уже отмечалось, есть своя референтная группа и своя иерархия референтных групп.

Практическая разница между объективистским и релятивистским подходами исключительно велика: объективистское понимание нации всегда ищет окончательное и “абсолютно правильное” решение вопроса о национальных интересах и благодаря этому выступает основанием конфронтационной политики, ведущей к обострению конфликтов и к нагнетанию взаимных притязаний. Если политик “твердо знает” содержание неизменных и незыблемых национальных интересов России, Чечни, русского народа, немцев, американцев или других государственных и негосударственных этносов и наций, то он, руководствуясь этим своим знанием, должен действовать уверенно и жестко на политическом поприще, не считаясь с тем фактом, что его оппонент или оппоненты имеют собственный взгляд на ту же самую проблему, на ту же самую территорию, обоснованный столь же солидными, как и его собственные, научными изысканиями.


Релятивистская позиция начинается с сомнения по поводу притязаний на любые истины в последней инстанции, касающиеся определения и формулировки национальных интересов. Действительно, если национальные сообщества возникают лишь во взаимодействии с другими, то и вопрос о знании интересов любого данного сообщества должен быть подвергнут анализу именно с этой точки зрения.

Смысл выдвинутой концепции состоит в том, что, опираясь на неё, нет необходимости воевать за принципы и мифы национального самосознания. Она позволяет вести более гибкую национальную политику как внутри страны, так и во внешнеполитических связях. Обращаясь к конкурирующим на политическом поприще трактовкам “национальной идеи”, релятивистская теория нации дает возможность синтезировать наиболее ценное и значимое, добиваться более высокого уровня взаимопонимания между самими политиками, которые главным образом и заняты тем, что дают различные интерпретации национальным интересам и наполняют своим особым содержанием понятие национальной идеи, которая в той или иной форме освящает национальное самосознание каждой национально-этнической группы. Умение добиться синтеза наиболее важного и ценного в общегосударственном плане и названо здесь рефлексивной политикой, которая в современных условиях представляет собою единственную – пока ещё весьма слабую – тенденцию, противостоящую силовой политике.

Способность к рефлексивной политике не связана ни с партийной, ни с национальной принадлежностью. Она есть веление времени, которое наиболее явственно будет ощущаться политиками новой генерации и политическими деятелями нового типа, которые привыкнут искать и находить новые смыслы в старых политических формулах и благодаря этому находить выход из тупиковых ситуаций.

По-видимому, именно на основе релятивистского понимания нации и рефлексивной политики можно найти выход и из чеченского кризиса, который представляет собой болевую точку в поисках ответа на вопрос: в чем же состоят действительные интересы России? Несомненно, по крайней мере, одно: и русские, и россияне представляют собой меняющиеся сообщества. Важно, чтобы политика задавала верный курс в осуществлении этих изменений.


Исходная позиция формулирования идеи рефлексивной политики состоит в констатации тупиковости прежних линий политического действия и прежнего понимания самой политики. Главный общий момент в отживающем понимании политики состоит в том, что она рассматривается как выражение некоторых “объективных” интересов. Но, как выясняется, притязание на “выражение объективных интересов” – классовых, национальных, народных – политиком или политической группировкой есть лишь общепринятый способ утверждения данного политика или данной группировки в “поле политики” или – шире – в политическом пространстве [14]. Подобное притязание вынуждает политическую партию к экскоммуникации, то есть изгнанию политического оппонента с поля борьбы вплоть до его уничтожения, что и выражено известной максимой: “если враг не сдается, его уничтожают”. Сама вынужденность этого способа политического поведения обусловлена тем, что оппоненты выступают в качестве претендентов на выражение тех же самых интересов, а “два медведя не могут жить в одной берлоге”, – такова другая максима, принятая в качестве исходной позиции прежним пониманием политики. Притязание на “выра­жение объективных интересов” предполагает победу сильной стороны в борьбе за доминирование на политическом поле и исключительность в использовании механизмов власти в интересах группировки, одержавшей в данный момент верх. Аналитические способности в данном случае превращаются в вариант властной рациональности.

Третья максима силовой политики – а именно она и составляет определяющее качество тупиковой линии политического действия – заключается в формуле “победителей не судят”. Тот, кто одержал верх в политической борьбе, оказывается правым: именно он получает возможность формулировать идею общего интереса и с точки зрения этой идеи переписывать ход истории и давать “пра­вильные” оценки текущих политических событий.

Наконец, следует остановиться и на четвёртой максиме традиционной политики: “политика – грязное дело”. В более мягкой и теоретизированной форме смысл её состоит в допущении и оправдании бесчеловечности, в разведении морали и политики как абсолютно несовместимых сфер деятельности. Ошибка здесь заключа­ется в том, что если политика может и должна быть представлена в виде особой сферы деятельности, то мораль в качестве таковой не выступает. Нравственное начало проникает в политику через нра­вственный капитал, представляющий собою вид символического капитала (со знаками “+” или “–”). Этим капиталом в той или иной мере обладают все участники игры на поле политики. Политика не может освободиться от этого капитала, если она преследует долгосрочные перспективы, ибо обман, ложь, насилие и лицемерие, при­менение двойных стандартов, дезинформация оппонента, наконец, террор, – всё это средства из арсенала силовой политики, ориентирующейся на действие в замкнутом пространстве тех критериев и оценок политического действия, которые исходят из нынешнего положения дел в структурах власти. Но нынешние отношения – преходящи. Рефлексивная политика связывает проблему выбора средств политического действия с приоритетами коммуникативной рациональности [15], а тем самым с выходом за пределы настоящего момента.


Концепция и практика силовой политики терпят крах в результате многих обстоятельств. Главное из них состоит в исчерпании возможностей применения насилия в глобальном конфликте, как бы мы не интерпретировали этот конфликт – как идеологический, социально-политический или национально-государственный. Теперь конфликт развивается в многополюсном варианте. При этом главной ставкой в политической игре на международном уровне выступает доля участия в решении общемировых дел, а не домини­рование одной стороны или даже одной группы стран в мировом политическом пространстве.

В реальном развертывании конфликта (как биполярного, так и многополюсного) более важными оказываются средства борьбы, нежели цели и принципы, провозглашаемые сторонами. Именно средства – материальные ресурсы взаимного уничтожения – содержат в себе угрозу существованию сторон. Отсюда следует необходимость “рефлексивного целеполагания” как первого исходного момента рефлексивной – несиловой – политики. Необходимо представить себе не только свои собственные цели и ресурсы, вовлекаемые в процесс возможного достижения намеченных задач, но и цели и ресурсы противника или оппонента. Уже на этапе целеполагания необходимо рассматривать те средства, которые будут использованы в конфликте как с той, так и с другой стороны, и осмыслять ущерб, который будет нанесен собственным интересам в конфликте сторон. Мыслительная деятельность такого рода и есть рефлексия по поводу политики. Она означает, прежде всего, осознание субъектом политического действия самого себя как актора, не только провозглашающего “правильные цели” (в виде, например, достижения идеала справедливости или осуществления “национальной идеи”), но и избирающего определенные средства с учетом способа целеполагания и избрания средств действия со стороны оппонента. Столкновение средств, которые выходят из-под контроля целеполагающей процедуры, – вот суть развертывания современных конфликтов, в том числе и тех из них, которые развертывались на почве защиты национальных интересов и идеалов [16]. В этом – исток ситуации абсурдности и иррациональности в современных межэтнических конфликтах.


Рефлексивная политика ориентирует на осторожность при выборе средств борьбы и декларирует аналитический подход к це­леполагающим категориям. Сама идея демократии в российском обществе, как когда-то идея социалистической революции, оказалась мобилизационной идеей, способствовавшей выходу на авансцену политики новых российских элитных групп. Практика демо­кратизации пришла в противоречие с идеей в тот момент, когда средством удержания власти стало насилие, ибо демократия перестает быть таковой, как только она превращает насилие в орудие достижения властных целей. Насилие, будучи примененным однажды, само становится источником целеполагания: оно стремится к воспроизводству всё в более широких масштабах [17].

Прекращение эскалации насилия возможно лишь на основе рефлексивной политики, строящейся на согласии по поводу приоритета демократических ценностей, определяемых по-новому с каждым новым поворотом политической ситуации. Поэтому российскому обществу – особенно в свете преодоления последствий чеченского кризиса – предстоит ещё раз осмыслить нормативное и ценностное содержание демократии, сопоставляя это содержание с разнообразными политическими практиками для того, чтобы движение к авторитаризму не оказалось более привлекательным для граждан, чем защита демократии, имея в виду, что последняя должна исключить войну и насилие из арсенала своего действия.

Литература и примечания


1 См.: Здравомыслов А.Г. Межнациональные конфликты в постсоветском пространстве. М., 1997, 1999.

2 “…Основным в феномене этничности является понятие идентичности, близкое по смыслу понятию этническое (само)сознание в русскоязыч­ной литературе…”. (Тишков В.А. Очерки теории и политики этничности в России. М., 1997. С.64).

3 См., например: Поршнев Б.Ф. Социальная психология и история. М., 1979.

4 Яркие образцы подобных стереотипов дает художественная литература. Например, образ немца в России Гуго Карловича Пекторалиса в по­вести Н.С. Лескова “Железная воля”. Более близкие сегодняшнему дню примеры стереотипизации русского национального характера можно найти в сборнике “Немцы о русских” (Сост. В. Дробышев. М., 1995).


5 См.: Скворцов Н.Г. Этничность и трансформационные процессы// Этни­чность. Национальные движения. Социальная практика. СПб., 1995. С.12.

6Anderson B. Imagined Communities: Reflections on the Origin and Spread of Nationalism. L., 1983.

7 Роль языка как культурного фундамента нации выявлена П.Н. Милю­ковым. См.: Милюков П.Н. Очерки по истории русской культуры. М., 1995. Т.3. С.11.

8 “Признаком этнической общности является не “общее происхождение”, а представление или миф об общей исторической судьбе членов этой общности” (Тишков В.А. Указ. соч. С.65).

9 См.: Gellner E. Nations and Nationalism. Oxford, 1983; Anderson B.Op. cit.

10 Gellner E. Op. cit. Р.48-49, 55.

11 Smith A. The Ethnic Origins of Nations. Oxford: Blackwell, 1994. P. 4, 134, 213.

12 См.: Бурдье П. Социальное пространство и генезис “классов”// Вопр. cоциологии. 1992. №

13 Опрос организован Центром социального прогнозирования и маркетин­га. Директор Центра – Ф.Э. Шереги.

14 См.: Качанов Ю.Л. Политическая топология: структурирование поли­тической действительности. М., 1995.

15 Более детально с идеей коммуникативной рациональности, выдвинутой и обоснованной Ю. Хабермасом, можно ознакомиться: Здравомыслов А.Г. Рациональность и властные отношения// Вопр. социологии. 1996. № 6; Рациональность и власть. М., 1996. (Тематический выпуск Профессио­нальной социологической ассоциации).

16 См.: Здравомыслов А.Г. Социология конфликта. М., 1996.

17 См.: Карпинский Л.В. Боевой залп в честь Конституции// Карпинский Л., Писигин В. Заповедник для динозавров. М., 1996. С.39-47.



 Публикация подготовлена при финансовой поддержке Российского фонда фундаментальных исследований. Грант № 98-06-80145.

В основу публикации положен доклад, представленный на обсуждение осенью 1996 г. на семинар, проведенный Центром социологического анализа межнаци­ональных конфликтов и Профессиональной социологической ассоциацией. См. сборник “Релятивистская теория нации: новый подход к исследованию этнопо­литической динамики России”. М. РНИСиНП. 1998.

* Понятие референтной группы как группы соотнесения со значимыми другими было введено в научный оборот в социологии Р. Мертоном.

* См. сноску на стр. 128.