repead.ru 1 2 3

К.Поппер


Рациональность научных революций*


Название нашего цикла спенсеровских лекций «Прогресс в науках и преграды на его пути» было выбрано её организаторами. Это название, как мне кажется, заключает в себе положительную оценку прогресса в науке и отрицательную оценку преград на её пути. Ещё не так давно эта точка зрения была практически общепринятой. Пожалуй, мне сразу следует заявить, что я принадлежу к числу сторонников этой точки зрения, хотя и принимаю её с некоторыми незначительными и совершенно очевидными оговорками, о которых речь пойдёт несколько позже. Конечно, такие преграды на пути прогресса, как внутренняя сложность подлежащих решению проблем, представляют собой стимулы, которые следует только приветствовать. (Действительно, многие учёные были очень обеспокоены, когда выяснилось, что проблема отвода [tapping] ядерной энергии сравнительно тривиальна и не влечёт нового революционного изменения в теории.) Однако застой в науке был бы подлинным бедствием. И всё же я вполне согласен с высказанным профессором У.Бодмером предложением считать научный прогресс палкой о двух концах.1 Да, следует считаться с тем, что палки, за весьма редким исключением, бывают о двух концах.

Моя лекция делится на две части. Первая часть (разделы I – VIII) посвящена прогрессу в науке, вторая часть (разделы IX – XIV) – некоторым социальным преградам на пути этого прогресса.

Отдавая дань Герберту Спенсеру, я буду рассматривать прогресс в науке в основном с эволюционной точки зрения, точнее говоря, с точки зрения теории естественного отбора. Только конец первой части (то есть раздел VIII) будет посвящён обсуждению прогресса в науке с логической точки зрения. При этом будут выдвинуты два рациональных критерия прогресса в науке, которые мне понадобятся во второй части лекции.

В этой второй части будут рассмотрены некоторые преграды на пути научного прогресса, среди них, препятствия, имеющие идеологический характер. Закончу же я (разделы XI – XIV) обсуждением различения, с одной стороны, идеологических революций, рациональное оправдание которых возможно не так уж часто. Как мне представляется, это различение достаточно интересно для того, чтобы озаглавить мою лекцию «Рациональность научных революций». Ударение здесь, конечно, следует сделать на слове «научный».



I


Обратимся же к обсуждению прогресса в науке. Я буду рассматривать прогресс в науке с биологической или эволюционной точки зрения. Конечно, я далёк от предположения, что это наиболее существенная точка зрения для исследования прогресса в науке, но биологический подход тем не менее предполагает удобный способ введения двух ведущих идей первой половины моей лекции. Это идеи инструкции и отбора.

С биологической или эволюционной точки зрения наука и прогресс в науке могут рассматриваться как средства, используемые видом homo sapiens для приспособления к окружающей среде, то есть для вторжения в новые области обитания и даже для изобретения таких новых областей.2 Отсюда возникает следующая проблема.

Можно различить три уровня приспособления: генетическое приспособление, приспособительное поведенческое обучение и научное открытие, которое является частным случаем приспособительного поведенческого обучения. В этой части лекции нашей основной проблемой будет изучение сходств и различий между стратегиями прогресса и приспособления на научном уровне и на двух других уровнях: генетическом и поведенческом. Делу сравнения названных уровней приспособления послужит и исследование той роли, которую на каждом из этих уровней играют инструкция и отбор.


II


Чтобы вы не блуждали в потёмках вплоть до результата этого сравнения, я сейчас оглашу свой основной тезис. Это – тезис, следующим образом утверждающий фундаментальное сходство трех названных уровней.

На всех трёх уровнях – генетического приспособления, приспособительного поведения и научного открытия – механизм приспособления принципиально тождественен.

Этот тезис можно разъяснить несколько подробнее.

Приспособление начинается с унаследованной структуры, являющейся базисной для всех трех уровней, а именно с генной структуры организма. На поведенческом уровне генной структуре соответствует врожденный набор доступных для данного организма типов поведения, а на научном уровне – господствующие научные предположения или теории. Эти структуры на всех трех уровнях передаются посредством инструкции, то есть при помощи репликации закодированных генетических инструкций* на генетическом и поведенческом уровнях и посредством общественной традиции и имитации на поведенческом и научном уровнях. На всех трех уровнях инструкция приходит изнутри структуры. Если же встречаются мутации, отклонения [variations], или ошибки, то они представляют собой всего лишь новые инструкции, которые также приходят скорее изнутри структуры, чем снаружи, из её окружения.


Эти унаследованные структуры сталкиваются с некоторыми давлениями, притязаниями или проблемами, а именно с проявлениями давления отбора, притязаниями окружающей среды и теоретическими проблемами. В качестве реакции на это происходят отклонения от генетически или по традиции унаследованных инструкций3, причем эти отклонения, по крайней мере частично, носят случайный характер. На генетическом уровне таковы мутации и рекомбинации4 закодированных инструкций, на поведенческом уровне – предварительные изменения и рекомбинации в рамках установленного набора типов поведения, на научном уровне – новые и революционные предварительные теории. На всех трех уровнях мы получаем новые предварительные инструкции для проб, или короче говоря, предварительные пробы.

Очень важно, что на всех трех уровнях такие предварительные пробы представляют собой изменения, более или менее случайным образом возникшие изнутри индивидуальной структуры. Концепция, согласно которой эти изменения не связаны с инструкцией извне, из окружающей среды поддерживается (хотя, может быть, и недостаточно) тем фактом, что иногда очень сходные организмы могут на одно и тоже притязание окружающей среды реагировать совершенно различным образом.

На следующей стадии происходит отбор из множества доступных мутаций и отклонений, причем плохо приспособленные новые предварительные пробы устраняются. Это стадия устранения ошибок. Только более или менее приспособленные инструкции для проб выживают и, в свою очередь, наследуются. Таким образом, можно говорить о приспособлении при помощи «метода проб и ошибок» или, точнее говоря, «метода проб и устранения ошибок». Устранение ошибок или плохо приспособленных инструкций для проб называются также «естественным отбором», и представляет собой нечто вроде «отрицательной обратной связи». Этот процесс действует на всех трех уровнях.

Следует отметить, что ни одно отдельное применение метода проб и устранения ошибок или естественного отбора не влечет в общем случае равновесного состояния приспособления, поскольку, во-первых, обнаружение совершенных или оптимальных пробных решений проблемы вообще маловероятно, а, во-вторых, что значительно более важно, возникновение новых структур или новых инструкций включает в себя изменение окружающей среды. Новые элементы окружающей среды могут стать ее органической частью, и, тогда возможно возникновение новых давлений, притязаний, новых проблем. И все это – результат структурных изменений, приходящих изнутри данного организма.


На генетическом уровне такое изменение может быть мутацией гена с последующим изменением фермента. Сеть ферментов сразу же формирует более близкое окружение генной структуры. Соответственно, в этом близком окружении произойдет некоторое изменение, а вместе с ним могут возникнуть и новые отношения между организмом и более отдаленным окружением, что в дальнейшем повлечет новые давления отбора.

То же самое происходит на поведенческом уровне, поскольку усвоение нового типа поведения в большинстве случаев может быть приравнено к занятию новой экологической ниши. Как следствие, возникают новые давления отбора и новые генетические изменения.

На научном уровне предварительное принятие нового предположения или новой теории может разрешать одну или две проблемы, но кроме того оно неизменно поднимает много новых проблем, поскольку новая революционная теория функционирует подобно новому и весьма мощному органу чувств. Если прогресс действительно значителен, то новые проблемы будут отличаться от старых проблем, и прежде всего отличаться тем, что они расположены на совершенно ином уровне глубины. Такое положение сложилось, к примеру, при возникновении теории относительности и квантовой механики, сейчас этот процесс в очень драматической форме протекает в молекулярной биологии. В каждом из этих случаев новая теория открывала новые горизонты неожиданных проблем.

Таков, по моему мнению, путь, по которому движется вперед наука. И лучшим масштабом для измерения достигнутого прогресса может быть сравнение наших старых проблем с новыми. Если достигнутый прогресс велик, возникают новые проблемы совершенно неожиданного доселе свойства. Обнаружатся более глубокие проблемы и кроме того число их значительно увеличится. Одним словом, чем дальше мы продвинемся вперед по пути сознания, тем яснее мы сможем представить себе всю бездонность нашего невежества5.

Теперь можно подвести итоги обсуждения выдвинутого тезиса.


На всех трех рассматриваемых уровнях – генетическом, поведенческом и научном – мы имеем дело с унаследованными структурами, которые передаются при помощи процесса инструкции, в частности, посредством генетического кода или традиции. На всех трех уровнях новые структуры и новые инструкции возникают посредством пробных изменений изнутри структуры, то есть посредством предварительных проб, подвергающихся естественному отбору или устранению ошибок.


III


До сих пор я подчеркивал сходства в работе приспособительного механизма на всех трех уровнях. Это поднимает очевидную проблему: а каковы же различия?

Главное различие между генетическим и поведенческим уровнями таково. Мутации на генетическом уровне не только случайны, но и совершенно «слепы» в двух смыслах этого слова6: во-первых, они ни коим образом не являются целенаправленными, во-вторых, выживание мутации не может повлиять не только на дальнейшие мутации, но и на частоты или вероятности их появления, хотя, без сомнения, выживание мутации может иногда предопределить, какого рода мутации смогут выжить в будущем. На поведенческом уровне пробы по прежнему более или менее случайны, однако они более не являются совершенно «слепыми» ни в одном из упомянутых смыслов: во-первых, они целенаправленны, а, во-вторых, животные могут обучаться на результатах проб, в частности, они могут научиться избегать тот тип поведения, который привел их к неудаче. (Они, возможно, будут избегать его и в тех случаях, в которых он мог бы привести к успеху.) Подобным же образом, они могут извлекать уроки и из успеха. Успешное поведение может повторяться даже в тех случаях, когда оно перестает быть адекватным. Тем не менее некоторая степень «слепоты» внутренне присуща всем пробам.7

Поведенческое приспособление обычно очень активный процесс. Животное, особенно, молодое животное в период игр, и даже растение активно исследуют окружающую среду.8


Эта в основном генетически запрограммированная активность, как мне представляется, составляет существенное отличие поведенческого уровня от генетического. Здесь можно сослаться на тот род опыта, который Gestalt – психологи называют «инсайтом» и который сопровождает многие открытия в области поведения9. Однако нельзя пройти мимо того факта, что даже открытие, сопровождаемое «инсайтом», может быть ошибочным. Каждая попытка, в том числе сопровождаемая «инсайтом», есть не что иное, как предположение или гипотеза. Следует помнить, что обезьяны Кёлера испытывали «инсайт» и тогда, когда попытки, направленные на разрешение стоящих перед ними проблем, оказывались ошибочными. Даже великим математикам случалось быть обманутыми интуицией. Таким образом, и животным, и человеку приходится проверять свои гипотезы, а, следовательно, пользоваться методом проб и устранения ошибок.

С другой стороны, я согласен с Кёлером и Торпом (см. /64, с. 99 и след.; 44, с. 166 и след./) в том, что предпринимаемые животными попытки решения проблем в общем случае не являются совершенно слепыми. Только в крайних случаях, когда проблема, с которой сталкивается животное не приводит к созданию гипотез, животное, чтобы выйти из этой приводящей в замешательство ситуации, обращается к более или менее слепыми случайным попыткам. Но даже в таких случаях можно заметить некоторую целенаправленность, что резко контрастирует со слепой случайностью генетических мутаций и рекомбинаций.

Другое различие между генетическим изменением и приспособительным поведенческим изменением заключается в том, что первое всегда устанавливает жесткую и почти неизменную генетическую структуру, второе же, только иногда также ведет к ярко выраженным жестким образцам поведения, которым животное следует догматически. Особенно четко это проявляется в случае «запечатления» [imprintiny] (Конрад Лоренц). Однако в других случаях оно ведет к гибким образцам, которые допускают дифференциацию и модификацию. Так, например, поведенческое изменение может привести к исследовательскому поведению или к тому, что Павлов называл «рефлексом свободы»10.


На научном уровне открытия имеют революционный и творческий характер. В действительности некоторого рода творчество может быть обнаружено на всех трех уровнях, не исключая даже генетический, так как новые пробы, ведущие к новым областям обитания, и, тем самым, к новым проявлениям давления отбора, создают новые и революционные результаты на всех уровнях, несмотря на сильные консервативные тенденции, встроенные в различные механизмы инструкции.

Конечно, действие генетического приспособления может сказываться только в рамках временного промежутка в несколько поколений, в самом крайнем случае, в одно или два поколения. Для организмов, размножающихся очень быстро, этот временной промежуток может быть весьма мал, и, таким образом, может просто не оставлять места для поведенческого приспособления. Те же организмы, которые воспроизводятся медленнее, вынуждены прибегать к поведенческому приспособлению для того, чтобы согласовать свой образ жизни с быстрыми изменениями окружающей среды. Поэтому им необходим некоторый набор форм поведения, который включает типы поведения, имеющие различную широту и сферу применения. Можно допустить, что этот набор и широта доступных типов поведения генетически запрограммированы. Поскольку же можно сказать, что новый тип поведения, как уже отмечалось, включает в себя выбор новой среды обитания, что, в свою очередь, может предопределить характер новых проявлений давления отбора и, тем самым, неявно указать направление будущей эволюции генетической структуры, то новые типы поведения на самом деле могут заключать в себе генетическое творчество.11

На уровне научного открытия возникают два новых аспекта. Наиболее важный из них заключается в том, что научные теории могут быть лингвистически оформлены и, даже, опубликованы. При этом они превращаются во внешние объекты, которые способны стать предметом исследования. А это значит, что они теперь доступны для критики. Таким образом, мы получаем возможность избавиться от малопригодной теории прежде, чем принятие её сделает нас непригодными к выживанию. Критикуя наши теории, мы предоставляем им возможность умереть вместо нас. И это, конечно, бесконечно важно.


Другой новый аспект также связан с языком. Одна из тех новых черт, которые приносит с собой человеческий язык, заключается в поощрении рассказывания сказок, и, таким образом, творческого воображения. Научное открытие родственно созданию объяснительных сказок, мифотворчеству и поэтическому воображению. Развитие воображения, конечно, усиливает потребность в некотором контроле. В науке в роли такого контроля выступает интерсубъективная критика, то есть дружественное и, вместе с тем, враждебное сотрудничество ученых, которое частично основывается на духе соревнования, а частично – на общей цели, как можно ближе подойти к истине. Этот фактор, а также роль, которую играют в науке инструкция и традиция, как мне кажется, исчерпывают основные социологические элементы, внутренне присущие прогрессу в науке. Хотя, конечно, многое можно было бы ещё сказать о социальных преградах на пути прогресса и социальных опасностях, таящихся в самом прогрессе.


IV


Итак, в предыдущем разделе была выдвинута идея зависимости прогресса в науке или научного открытия от инструкции или отбора, иначе говоря, с одной стороны, от консервативного, традиционного или исторического элемента, а, с другой, от революционного использования проб и устранения ошибок в ходе критики, которая включает в себя строгие эмпирические испытания или проверки, то есть попытки проникнуть в возможную слабость теории, попытки опровергнуть их.

Конечно, вполне возможно, что сам учёный будет скорее стремиться к утверждению своей теории, чем к опровержению ее. Однако с точки зрения прогресса в науке это стремление может только сбить его с пути. К тому же, если он сам не пытается критически исследовать свою любимую теорию, то это сделают за него другие. И единственными результатами, которые по их мнению способны поддержать теорию, будет крушение интересных попыток опровергнуть ее, то есть неудавшиеся попытки поиска контрпримеров в той области, где обнаружение их наиболее вероятно с точки зрения лучшей из соперничающих теорий. Таким образом, предубежденность отдельного ученого в пользу излюбленной им теории не создаёт особых преград на пути науки. И все же мне кажутся очень мудрыми слова Клода Бернара: «Те, кто непомерно верят в свои идеи, плохо вооружены, чтобы делать открытия» (Цит. по /21, с. 48 русского перевода/).


Рассмотренные нами положения являются частью критического подхода к науке как противоположности индуктивистскому подходу, или, иначе говоря, дарвинистского, элиминационистского или селекционистского подхода как противоположности ламарковскому подходу. Последний имеет дело с понятием инструкции извне, из окружающей среды, тогда как критический или селекционистский подход признает только инструкцию изнутри, изнутри самой структуры.

Фактически я утверждаю, что инструкции извне структуры вообще не существует, точно так же, как не существует и пассивного восприятия потока информации, который отпечатывается в наших органах чувств. Все наблюдения пропитаны теорией, нет чистых, незаинтересованных и свободных от теорий наблюдений. (Чтобы увидеть это, достаточно сравнить человеческое наблюдение с аналогичным процессом муравья или паука.)

Фрэнсис Бэкон совершенно справедливо был озабочен тем фактом, что наши теории могут внести предубежденность в наши наблюдения. Исходя из этого, он советовал ученым избегать предубежденности очищая свои умы от всяческих теорий. Подобные рецепты даются и до сих пор.12 Однако нельзя достигнуть объективности, опираясь на пустые головы. Объективность основывается на критике, на критической дискуссии и на критическом исследовании экспериментов (ср. мои книги /54, раздел 8; 57/). В частности, мы не можем признать, что сами наши органы чувств включают в себя нечто вроде предубеждений. Я раньше (раздел II) уже говорил, что наши органы чувств подобны теориям. Они включают в себя приспособительные теории (как было продемонстрировано в случае с кроликами и кошками). А эти теории представляют собой результат естественного отбора.


V

Однако ни Дарвин, ни Уоллес, не говоря уже о Спенсере, не заметили, что инструкции извне не существует. Используемая ими аргументация не умещается в рамках чистой теории отбора. Фактически они часто рассуждали по ламарковским образцам13, и именно здесь, по-видимому, кроется их ошибка. Тем не менее рассмотрение возможных пределов дарвинизма может оказаться полезным, ибо нам всегда следует внимательно относиться к возможным альтернативам любой господствующей теории.


Мне кажется, что в связи с этим заслуживают внимания два соображения. Первое сводится к тому, что аргументы против генетического наследования приобретенных признаков (типа травм) зависят от существования генетического механизма, в рамках которого существует совершенно четкое разделение между генной структурой и остальной частью организма, то есть сомой. Однако сам этот генетический механизм должен быть довольно поздним продуктом эволюции и ему, несомненно, предшествовали различные типы других, менее совершенных механизмов. К тому же определенные очень специфические виды травм (типа, например, радиационных повреждений генной структуры) действительно наследуются. Таким образом, предполагая, что первоначальным организмом был отдельный [naked] ген, мы можем даже сказать, что для такого организма любая не ведущая к смерти травма, будет наследственной. Однако, нельзя сказать, чтобы этот факт вносил какой-либо вклад в объяснение генетического приспособления или генетического научения (за исключением возможности косвенного влияния через естественный отбор).

Второе соображение таково. Наше внимание может привлечь весьма предварительное предположение о том, что в качестве соматической реакции на определенные давления окружающей среды создаются некоторые химические мутагены, повышающие так называемую частоту спонтанных мутаций. Таким образом, мы получили нечто вроде полуламарковского эффекта, хотя приспособление по прежнему происходило бы только путем устранения мутаций, то есть посредством естественного отбора. Конечно, это предположение говорит нам не слишком многое, поскольку имеющаяся частота спонтанных мутаций, по-видимому, достаточна для приспособительной эволюции.14

Два этих соображения были приведены только для того, чтобы предостеречь против слишком догматического следования по пути дарвинизма. Конечно, на самом деле я полагаю, что теория дарвинизма верна: верна и на уровне научного открытия и даже за пределами этого уровня – на уровне художественного творчества. Открывая новые факты и получая новые результаты, мы не прибегаем к помощи копирования или индуктивного выведения их из наблюдения, равно как к помощи любого другого метода инструкции из окружающей среды. Скорее мы при этом используем метод проб и устранения ошибок. Как говорит Э. Гомбрих «сначала созидание, потом осознание» [making comes before matching]15, иначе говоря, активное создание новой пробной структуры предшествует попыткам устранить ее с помощью процедуры проверки.

Итак, я хотел бы навести вас на мысль о том, что наше понимание характера научного прогресса до некоторой степени совпадает с теориями формообразования антител, построенными Н. Йёрном и М. Бёрнетом /см. 37; 35; 36; 38; 7; 8/. Прежние теории формирования антител предполагали, что антиген работает как отрицательный шаблон для формирования антитела. А это подразумевало существование инструкции извне со стороны вторгающегося антигена. Фундаментальная идея Н. Йёрна заключалась в том, что инструкция или информация, которая позволяет антителу опознать антиген, в буквальном смысле является врожденной, то есть, не смотря на подверженность действию некоторого набора мутационных отклонений, является частью генной структуры. Эта информация переносится генетическим кодом, то есть хромосомами специализированных клеток, которые и порождают антитела. Защитная же реакция является результатом стимуляции роста, вызываемой в этой клетке комплексом антитело-антиген. Таким образом, эти клетки скорее


следующая страница >>