repead.ru 1 2 ... 18 19

Петръ Николаевичъ Красновъ «ПОДВИГЪ»




ГЛАВА ПЕРВАЯ, КОТОРАЯ МОГЛА БЫ БЫТЬ И ПОСЛѢДНЕЙ И КОТОРОЙ МОГЛО БЫ И ВОВСЕ НЕ БЫТЬ.

Такъ бываетъ во снѣ. Вдругъ незримыя, душевныя, внутреннiя очи откроются въ полномъ мракѣ. И — нѣтъ мрака. Никогда невиданные города, помѣстья, лѣса, сады, люди, сцены, приключенiя мелькаютъ, смѣняются, исчезаютъ, появляются вновь. Плетется колдовской разсказъ, увлекаетъ … и … закрылись духовныя очи … Мракъ … Небытiе … Усилiемъ сознательной воли откроешь глаза. Куда дѣвались города, лѣса, поля, весь пестрый калейдоскопъ никогда невиданныхъ людей ?

Передъ изумленными и разочарованными глазами въ мутномъ свѣтѣ, идущемъ изъ узкаго отельнаго корридора, сквозь окно надъ дверью проявляются бѣдная комната, стулъ изъ соломы, грязный коврикъ, раковина умывальника и старая ошарпанная портьера. Вся пошлость бѣдной жизни въ изгнанiи, безъ Родины, безъ цѣли существованiя потрясетъ все существо… Съ тоскою закроешь глаза … Опять мракъ … Небытiе … Потомъ снова какiя то очи открылись, сознанiе, пониманiе пробудилось … Какое геройство!… Какiе подвиги !.. Красота какая !.. По крутой, почти отвѣсной горѣ несется крошечный вагончикъ — такихъ и не бываетъ на свѣтѣ — выше, выше … Тамъ, съ вершины — голубыя дали, и въ нихъ дрожитъ, играетъ, тѣнями переливается несказанно прекрасный городъ. Онъ голубой, прозрачный… Сонное видѣнiе говоритъ его имя… Схватить ? … Запомнить ? …

Гуще, сильнѣе мракъ.

Какъ же звали тотъ голубой, прекрасный, далекiй, недостижимый городъ ? …

Сквозь портьеру глядится утро. Дождь бьетъ въ стекла. Жизнь монотонно шумитъ внизу. И сонный городъ и имя его исчезли изъ памяти, ушли изъ сознанiя… Навсегда …

То былъ сонъ…

+++

Сномъ казался заливъ, полукругомъ врѣзавшiйся въ берегъ. Алыя краски на западѣ погасали. Берега темнѣли. Плоскiй, лѣвый, — тамъ, гдѣ широко разлилась Луара, исчезъ во мракѣ. Правый, гдѣ темныя скалы слились съ домами и деревьями и черными зубцами вырисовались въ темнѣвшемъ небѣ, точно сказочный городъ, дрожалъ въ лиловатой дымкѣ. На далекомъ мысу, за рѣкой, краснымъ огнемъ вспыхнулъ и угасъ маякъ. Ему бѣлымъ огнемъ отвѣтилъ другой, за Круазикомъ. На горизонтѣ, на далекомъ острову, каждыя пять секундъ сталъ загораться бѣлый огонекъ. Море сливалось съ небомъ въ общей мглѣ. Вспыхнули звѣзды. Заиграли алмазами.


Берегъ на много верстъ опоясался вереницею яркихъ электрическихъ фонарей. Отъ ихъ смѣлаго, наглаго свѣта море стало казаться темнѣе.

Красота несказанная была кругомъ. Черные валы съ тихимъ ропотомъ вставали надъ уснувшимъ моремъ, шли къ берегу, становились длиннѣе, уже, и вдругъ опѣнивались шипящей, бѣлой полосой, разсыпались о прибрежный песокъ и исчезали. Сзади нихъ поднимались другiе, тянулись черными чертами, вспыхивали бѣлой пѣной и замирали съ шипѣнiемъ на берегу. Море дышало въ ночномъ снѣ. Кто то Незримый и Могучiй линовалъ по нему черныя полосы и сейчасъ же стиралъ блестящими, серебромъ играющими чертами.

Конечно: — сонъ …

+++

Снилась женщина, зябко кутавшаяся въ дорогой, широкiй мѣхъ. Она сидѣла въ деревянномъ отельномъ креслѣ у желѣзныхъ сквозныхъ перилъ набережной. Голубая шляпка съ внизъ спущенными полями скрывала золото ея волосъ. Свѣтло голубой жакетъ и юбка, такая же, точно такой же матерiи сумочка — все добротное, дорогое, въ лучшемъ магазинѣ, у моднаго портного сдѣланное, необычайно шли къ ея юному, нѣжному, не испорченному жизнью лицу. Точно голубая птичка прилетѣла изъ далекихъ, заморскихъ странъ и усѣлась въ креслѣ на берегу океана.

Противъ нея, придвинувъ другое, такое же тяжелое кресло, сидѣлъ старикъ. Смятая, видавшая виды, испытавшая дожди и сушку на печи, мягкая шляпа съ отвисшими, кривыми, точно мышами изъѣденными полями, широкое пальто поверхъ костюма, тоже видавшаго виды, съ бахромой внизу штановъ и въ соотвѣтствiи съ костюмомъ — старое тонкое лицо, сѣдые, не модные усы, все тоже изношенное, истомленное лишенiями и страданiями, старомодное, «старорежимное» — такъ не шло оно къ женщинѣ — синей птицѣ, принцессѣ грезѣ, прилетѣвшей изъ далекихъ странъ, какъ не подходитъ отельный номеръ бѣженской яви къ лучезарному, голубому виду прозрачной долины бѣженскаго сна.

+++

Старикъ разсказывалъ длинную исторiю. Женщина иногда задавала вопросы. Иногда дополняла разсказъ старика своими переживанiями въ этотъ страшный и великiй годъ мiровыхъ потрясенiй.


Онъ разсказывалъ: — мелкая, безотрадная людская пошлость. Жизнь изо дня въ день. Свары и ссоры, сплетни и безудержная болтовня, нищета, бѣдность, муравьиная бѣготня за заработкомъ — людской муравейникъ — это и была жизнь, явь, подлинное бытiе… Она слушала, широко раскрывъ, — въ темнотѣ они блистали, — свои голубо-зеленые глаза, изумлялась, возмущалась, пожимала плечами, ежилась, кутаясь въ пушистый, нѣжный мѣхъ.

Но понимала: — такъ оно и было, ибо и ея коснулась пошлость людской жизни. Такъ должно было быть на землѣ, гдѣ стало тѣсно жить…

А потомъ, какъ во снѣ, открывались внутреннiя, душевныя очи и вдругъ въ призрачной, голубой дали появлялись сильные духомъ люди, великiе изобрѣтатели, мастера, техники, храбрые, волевые мужи, создавалась какая то таинственная организацiя, уносилась въ далекiя страны, въ мiръ, не тронутый людской пошлостью, и оттуда шла бороться за правду.

И самая борьба казалась сномъ. Кошмарнымъ сномъ казался разсказъ о жизни рабовъ на далекомъ сѣверѣ. Ихъ освобожденiе казалось сонной мечтой.

И снова были простыя слова яви. Все покрывалось мракомъ людской пошлости.. Глупая сплетня, ненужное пошлое хвастовство, трусость маленькой души — и отъ этого — крушенiе дѣла и гибель самоотверженныхъ людей.

И опять шелъ разсказъ о рядѣ героическихъ подвиговъ, о любви къ Родинѣ, готовой на жертву, о справедливости, о торжествѣ правды и въ самой смерти.

Было, какъ въ морѣ, что было передъ ихъ глазами — бѣлая полоса стирала черную и исчезала, тихо тая въ пескѣ, и на мѣсто ея сейчасъ же вставала другая, чтобы исчезнуть, какъ и первая… И такъ въ утомительномъ постоянствѣ.

Сонъ ? …

Да … Какъ сонъ …

+++

— Они всѣ погибли?

Старикъ, молча, наклонилъ голову.

Женщина въ душевномъ порывѣ положила красивую холеную руку на жесткую, загорѣлую руку старика и повторила дрожащимъ отъ слезъ голосомъ.

— Они погибли… Значитъ — дiаволъ побѣдилъ Бога… Зло побѣдило Добро… И правды опять нѣтъ на землѣ… Это былъ мигъ… Просвѣтъ… Сонъ?…


Старикъ не отвѣчалъ. Ни молодая женщина, ни онъ не замѣтили, какъ за этимъ разсказомъ о томъ, какъ пошлость боролась съ героизмомъ прошло время. Фонари на набережной погасли. Блѣдный разсвѣтъ начинался на берегу, за отелемъ. Море ушло, обнаживъ плотно убитый песокъ. Звѣздъ въ небѣ не было. Огни маяковъ стали блѣдными и ненужными… Сейчасъ встанетъ солнце.

— О, нѣтъ… Напротивъ, — вдругъ, точно очнувшись, съ оживленiемъ, сказалъ старикъ. — Тамъ, на далекомъ сѣверѣ, народъ всталъ за правду… За вѣру, царя и отечество… Тамъ за эти полгода создана Имперская армiя. Ей все покоряется… И, если не помогугь ваши соотечественники?… Простите, что я такъ говорю, мистрисъ Холливель…

— Говорите… Что же дѣлать? Вы правы… Я понимаю… Нѣтъ… Они теперь не помогутъ… Имъ не до того теперь… Такъ что же, если не помогутъ?

— Наши побѣдятъ…

— Правда, что эту армiю ведетъ?…

— Ващъ отецъ, мистрисъ Холливель, ротмистръ Ранцевъ. Рядовому Русскому офицеру Господь далъ быть поборникомъ правды и спасителемъ Россiи.

— А какъ же — «les coccinelles» ?… Я не умѣю, какъ это будетъ по русски…

— Божiя коровки.

— Да, эти маленькiе, сѣрые люди?… Они?… Не мѣшали?…

— Напротивъ… Они много помогали этому дѣлу… Они пошли за своими начальниками… Безъ маленькихъ людей не сдѣлаешь великаго дѣла… Они тоже нужны… Да и не все тамъ были Божiи коровки…

— А капитанъ Немо?…

— Онъ, какъ и хотѣлъ… Онъ былъ Русскiй артиллерiйскiй офицеръ. Онъ былъ скроменъ. Онъ все сдѣлалъ, все создалъ, отдалъ на дѣло все свое состоянiе и… ушелъ…

— Такъ, значитъ, острова Галапагосъ?

— Ихъ не было…

— Да, въ самомъ дѣлѣ… Но «огонь поядающiй» — такъ вы мнѣ нѣсколько разъ разсказывали о немъ. Онъ попалилъ не только виноватыхъ, но и правыхъ.

— Не знаю, поймете ли вы меня, мадамъ?… По русски такъ говорится: — «гдѣ лѣсъ рубятъ — щепки летятъ»… На войнѣ, знаете, не безъ урона…


— О, я хорошо по Русски понимаю… Лучше, чѣмъ говорю… Во мнѣ Русская кровь…

— Я знаю… Я васъ вѣдь вотъ такой маленькой видалъ. Вамъ не было тогда и двухъ лѣтъ.

— Да… Я знаю… Вы мнѣ говорили… Прощайте, генералъ… Я не знаю, какъ мнѣ васъ благодаритъ за вашъ разсказъ…

— Никакъ… Я былъ радъ подѣлиться съ вами тѣмъ, что я зналъ, что еще такъ недавно было величайшей тайной, секретомъ, и что теперь стало достоянiемъ газетъ и… толпы…

Они встали… Женщина горячо пожала руку старику и пошла широкими, быстрыми шагами къ громадному отелю, гдѣ едва начиналась утренняя жизнь. Сонные лакеи въ жилетахъ и синихъ фартукахъ подметали высокую, нарядную прихожую.

Старикъ пошелъ вдоль набережной. Ему въ сущности некуда было идти. Его поѣздъ отходилъ въ девять часовъ. Было едва семь. Зимнее солнце еще не вставало.

Было тепло, какъ лѣтомъ. Съ океана, должно быть, изъ тѣхъ далекихъ южныхъ странъ, о которыхъ разсказывалъ старикъ, шло нѣжное ласкающее дыханiе жаркихъ острововъ…

Все это было, какъ сонъ…


ЧАСТЬ ПЕРВАЯ


«LES COCCINELLES»


…«Рисовать, сказалъ я выше, трудно и, по моему, просто нельзя, съ жизни, еще не сложившейся, гдѣ формы ея не устоялись, лица не наслоились въ типы. Никто не знаетъ, въ какiя формы дѣятельности и жизни отольются молодыя силы юныхъ поколѣнiй, такъ какъ сама новая жизнь окончательно не выработала новыхъ окрѣпшихъ направленiй и формъ. Можно въ общихъ чертахъ намекать на идею, на будущiй характеръ новыхъ людей»… «Но писать самый процессъ броженiя нельзя: въ немъ личности видоизмѣняются почти каждый день — и будутъ неуловимы для пера»…

И. А. Гончаровъ. «Лучше поздно,

чѣмъ никогда».


I.

Если бы человѣческiя страсти и чувства, симпатiи и антипатiи, любовь и ненависть были подобны взрывчатымъ веществамъ, или положительному и отрицательному электричеству — маленькiй домикъ, стоявшiй на rue de la Gare должно было бы взорвать и разнести на мелкiя части. Такъ кипѣли въ немъ скрытыя и сдерживаемыя чувства.


Это былъ совсѣмъ маленькiй домикъ, какiе не рѣдкость подъ Парижемъ, въ его предмѣстьяхъ. И мѣстечко, гдѣ онъ стоялъ тоже было маленькое и незначительное, какъ то незамѣтно сливавшееся съ другимъ, уже значительнымъ и богатымъ городкомъ, имѣвшимъ даже за собою какое то историческое прошлое. Подобно Медону оно было заселено Русскими бѣженцами. Да оно и походило на Медонъ. Въ немъ, какъ впрочемъ и во всякомъ французскомъ мѣстечкѣ, были avenue du Marechal Joffre, rue de la Gare, place du Marche, все, какъ полагается во всякомъ мѣстечкѣ, имѣющемъ претензiи стать въ будущемъ городомъ. Въ немъ были и двѣ Русскiя церкви: — Соборная и Евлогiанская. Были и свои Русскiя знаменитости: — музыкальный критикъ изъ большой Парижской эмигрантской газеты, отставная артистка Императорскихъ театровъ, бывшiй прокуроръ Судебной палаты и шесть настоящихъ «царскихъ» генераловъ. Былъ въ немъ еще какой то казачiй квартетъ и два церковныхъ хора. Все это создавало Русскую, «нашу» жизнь мѣстечка и въ той или иной степени влiяло и на развитiе страстей въ маленькомъ домикѣ на rue de la Gare.

Въ этомъ домикѣ, если считать правильно, былъ одинъ этажъ и одна квартира. Но въ немъ считалось три этажа и три квартиры. Главную, центральную, изъ двухъ крошечныхъ комнатокъ, которымъ предшествовала совсѣмъ уже минiатюрная прихожая съ уборной, занимала семья Нордековыхъ. Она состояла изъ мужа, полковника въ прошломъ, конторщика въ настоящемъ, жены, въ прошломъ тон(м-?)ной и красивой барыни, игравшей на роялѣ и знавшей четыре европейскихъ языка, въ настоящемъ стенотипистки при одномъ учрежденiи, назначенiя котораго она никакъ не могла понять, и наконецъ, «мамочки», старушки семидесяти лѣтъ, бывшей когда то фрейлиной Двора. Надъ ними въ единственной комнатушкѣ мезонина, изъ за покатой, крутой крыши, замѣнявшей потолокъ, походившей на Русскiй гробъ, гдѣ лѣтомъ въ жары изъ за раскаленной черепицы было нестерпимо душно, а зимою въ дожди сыро и холодно, помѣщалось «чадо», сынъ Нордековыхъ, 23-хъ лѣтнiй молодой человѣкъ, носившiй имя Александра — Шура, — но называвшiйся Мишелемъ Строговымъ, — Парижскiй шофферъ.


Наконецъ, нижнюю квартиру, въ полуподвалѣ, занимала сапожная мастерская казака Агафошкина. Ее держалъ шестидесяти пяти лѣтнiй крѣпкiй старикъ Нифонтъ Ивановичъ, съ внукомъ Фирсомъ, сожительствовавшимъ съ какою то полькою.

Къ этому пестрому и различному населенiю, напоминавшему совѣтскiя, уплотненныя квартиры, слѣдуетъ еще прибавить полковникову собаку Топси, коричневаго породистаго добермана, съ рыжеватыми подпалинами и умными глазами, сiявшими изъ черныхъ вѣкъ, какъ два блестящихъ желтыхъ топаза.


II.

Шесть часовъ утра. Сырой и сѣрый, мглистый, дождливый октябрьскiй день никакъ не можетъ народиться. Если выдти черезъ рыночную площадь, гдѣ почта и мэрiя, и спуститься по широкой каштановой аллеѣ къ берегу Сены, откуда открывается прекрасный видъ на Парижъ, то ни Сены, ни Парижа не увидишь. Все покрыто густой, непрозрачной мглою, клубится черными дымами и тучами, и мороситъ, мороситъ, мороситъ безъ конца надоѣдливый Парижскiй дождь.

Въ верхней комнатушкѣ, въ «гробу», надоѣдливо, заливисто, протяжно и нудно залился будильничный звонъ. Онъ точно какимъ то острымъ, ядовитымъ лезвiемъ прорѣзалъ домикъ и, казалось, съ тою же одинаковою, тоску наводящею силою, съ тою же кажущеюся безконечностью и непрерывностью раздался по всѣмъ этажамъ, сталъ слышенъ и у сосѣдей, въ другихъ такихъ же домикахъ — виллахъ.

Мишель Строговъ, спавшiй на широкой постели, занимавшей почти всю его комнату, сдернулъ съ себя старое суконное одѣяло, и еще мутными глазами осмотрѣлъ облѣзлыя, ничѣмъ неукрашенныя стѣны. Онъ не остановилъ звона будильника, хотя и зналъ, что этотъ звонъ будитъ раньше времени его родителей и бабушку. «Вотъ еще! Чего ихъ нѣжить — буржуевъ» — всякiй разъ утромъ думалъ онъ, вспоминая мольбы матери и выговоры отца.

Мишель поднялся съ постели и, скинувъ рубашку, голый подошелъ къ окну. За окномъ, доходившимъ до полу, былъ крошечный балкончикъ. Онъ былъ такой маленькiй, что выйти на него было нельзя, и устроенъ онъ былъ по прихоти архитектора, а, можетъ быть, для болѣе яркой рекламы домику: — «квартира съ балкономъ». Мишель открылъ дверь. Посерединѣ двери былъ подвѣшенъ довольно большой мѣшокъ съ пескомъ. Онъ долженъ былъ, по мысли Мишеля, изображать вооруженную боксерской перчаткой руку противника. Мишель толкалъ мѣшокъ, онъ отлеталъ въ сторону и съ силою стремился обратно на Мишеля и тотъ, увертываясь отъ него, толкалъ его снова. Узко поставленные глаза Мишеля сверкали, злобная улыбка кривила худыя плоскiя щеки, тонкiя губы сжимались и становились еще тоньше. Все его тѣло изгибалось, выпрямлялось, онъ то отскакивалъ отъ мѣшка, то наступалъ, нанося ударъ за ударомъ. Онъ походилъ въ эти минуты на дикаря, танцующаго воинственный танецъ. Онъ топалъ съ силою босыми ногами, нисколько не безпокоясь, что подъ нимъ спала его бабушка. Онъ былъ занятъ «дѣломъ», интересовавшимъ его болѣе всего. У него была одна, все поглощавшая страсть — стать знаменитымъ боксеромъ, такимъ, какъ Карпантье, побѣдить всѣхъ, стать чемпiономъ «легкаго вѣса», заработать миллiоны, видѣть поклоненiе толпы, и тогда… дальше его голова отказывалась думать. He хватало воображенiя. Дальше въ мечтахъ была своя машина «Люксъ», какая нибудь Эспано-Сьюза, а еще лучше гоночная машина съ необычайной силы моторомъ, и установленiе мiровыхъ рекордовъ. Хорошо было бы еще и летать. Но летать непремѣнно такъ, какъ еще никто не леталъ. Напримѣръ долетѣть до луны, или до какой нибудь тамъ звѣзды. А для этого было нужно быть сильнымъ, ловкимъ и здоровымъ. Для этого «физ-культура», для этого утренняя гимнастика и боксъ по своей собственной системѣ.


Когда то, двѣнадцать лѣтъ тому назадъ, Мишель Строговъ былъ славнымъ десятилѣтнимъ мальчикомъ, съ русыми мягкими волосиками, онъ готовился поступить въ корпусъ и продолжить славное служенiе Отечеству рода Нордековыхъ. Но, налетѣла революцiя. Отецъ, бывшiй на фронтѣ, очутился въ Добровольческой Армiи, мать, послѣ долгихъ мытарствъ, арестовъ, издѣвательствъ, послѣ многолѣтней разлуки, по объявленiю отъискала мужа уже въ Парижѣ, и помчалась, преодолѣвая тысячи опасностей и лишенiй, къ нему.

Шура оставался сначала на попеченiи бабушки. Началась для него новая, необычная, полная впечатлѣнiй жизнь. Пролетарская школа второй ступени… Холодъ и голодъ. Новый языкъ, хулиганскiй жаргонъ какой то, раннее развитiе и познанiе жизни. Грязныя, развратныя дѣвчонки. Дома — чопорная бабушка, не понимавшая своего внука и боявшаяся его. И мало по малу славный мальчикъ Шура преобразился въ гражданина Нордекова. Онъ пересталъ креститься на храмы Божiи, пересталъ ходить въ церковь, проникся уваженiемъ къ физической силѣ, записался въ комсомолъ…. Потомъ вдругъ какъ то прозрѣлъ, испугался, что его возьмутъ въ красную армiю и при самыхъ невѣроятныхъ обстоятельствахъ, забравшись на шведскiй пароходъ въ Ленинградѣ, бѣжалъ заграницу. Безъ паспорта, безъ какого бы то ни было документа о томъ, кто онъ, Мишель сталъ пробивать себѣ дорогу жизни. Попалъ во Францiю, использовалъ свои знанiя французскаго языка, полученныя въ раннемъ дѣтствѣ отъ матери, и съ перваго же знакомства съ полицейскимъ комиссарiатомъ съ чисто совѣтскимъ искусствомъ лжи сдѣлался французскимъ гражданиномъ Мишелемъ Строговымъ и выправилъ себѣ всѣ нужныя для этого бумаги.

— Какъ странно, Мишель Строговъ?… Совсѣмъ, какъ въ модномъ фильмѣ, — сказали въ полицiи.

Ему, конечно, не повѣрили бы и не дали бы ему документовъ, да уже по очень необычному дѣлу онъ попался въ полицiю. Онъ безъ всякихъ на то правъ ѣздилъ на такси. Пассажиръ забылъ въ каретѣ бумажникъ съ деньгами, болѣе трехсотъ тысячъ франковъ. Шофферъ всѣ деньги доставилъ въ полицiю и отказался отъ вознагражденiя. Сѣдокъ, почтенный французъ, пораженный честностью и безкорыстiемъ молодого человѣка съ такимъ необыкновеннымъ прошлымъ, съ такою громкою Жюль Верновскою фамилiей,съ лицомъ скорѣе симпатичнымъ, сталъ хлопотать за Мишеля. У него были связи въ томъ французскомъ городѣ, гдѣ это случилось, Мишель Строговъ былъ признанъ и получилъ права французскаго гражданства. И потекла его новая безпечная жизнь молодого француза, который не былъ французомъ. Были маленькiя связи съ мидинетками, были увлеченiя кинематографомъ и танцами и все вылилось въ упорное стремленiе къ славѣ, къ деньгамъ, къ извѣстности, къ послѣ военной знаменитости. Были колебанiя кѣмъ стать: — первымъ футъ-болистомъ, танцоромъ, кинематографическимъ артистомъ, велосипедистомъ, побивающимъ рекорды, или еще кѣмъ нибудь. Боксерская слава, сказочные оклады, выплачиваемые чемпiонамъ бокса окончательно убѣдили его и опредѣлили направленiе его карьеры. Съ документами Мишеля Строгова ему уже не трудно было перебраться въ Парижъ и устроиться шофферомъ въ гаражѣ. Здѣсь, и совершенно случайно, онъ узналъ изъ газеты, взятой имъ у сосѣда, Русскаго шоффера, что полковникъ Нордековъ въ какомъ то открытомъ собранiи будетъ дѣлать докладъ. Мишель пошелъ на это собранiе больше изъ любопытства, чѣмъ изъ сыновнихъ чувствъ. Узналъ отца, нашелъ въ числѣ слушателей мать и пришелъ къ нимъ. Встрѣча была трогательная, но она не тронула Мишеля… У него уже выработался спокойный, практическiй, чуждый сентиментальности, взглядъ на жизнь Онъ изъ совѣтской школы второй ступени зналъ, что отецъ и мать это только физiологическiя понятiя, и на родственныя чувства гражданину новаго, послѣвоеннаго вѣка съ высоколетящаго аэроплана наплевать. Но, когда уже въ крошечномъ домикѣ, на rue de la Gare высокая, болѣзненная, худая женщина сначала обняла его со слезами и расцѣловала, а потомъ, точно смутившись, оттолкнула его и стала разсматривать, разговаривая сама съ собою вслухъ, онъ смутился. Какая то теплая волна пробѣжала по его жиламъ, и онъ не могъ найти ей соотвѣтствующаго физiологическаго объясненiя. Пришлось бы говорить о душѣ, а то, что у человѣка нѣтъ никакой души, что всѣ его движенiя и помыслы легко могутъ быть объяснены и истолкованы съ медицииской точки зрѣнiя — все это было еще въ раннiе годы пребыванiя въ совѣтской школѣ второй ступени имъ хорошо усвоено.


— Вотъ ты какой, — говорила между тѣмъ женщина, носившая имя матери, и Мишель съ любопытствомъ и волненiемъ, въ которомъ ему самому не хотѣлось признаться разглядывалъ ее. Она была очень худая. Ея лицо носило слѣды красоты, той красоты, какою каждая мать кажется красивой своему ребенку. Оно было вмѣстѣ съ тѣмъ очень усталое, измученное жизнью и лишенiями. И только глаза ея сверкали особеннымъ восторгомъ, совсѣмъ непонятнымъ Мишелю, но почему то дорогимъ и льстившимъ ему.

— Вотъ никогда бы не подумала, что у тебя будетъ такое лицо? Ты всегда былъ у насъ кругленькiй.

И вотъ тутъ у тебя были ямочки… И рѣснички были у тебя длинныя, предлинныя… И то сказать сколько ты… Сколько мы всѣ пережили…

Она хотѣла его спросить, вѣруетъ ли онъ въ Бога, молится ли, ходитъ ли въ церковь, — и не посмѣла, а онъ ее понялъ безъ словъ и нахмурился, и когда нахмурился, сталъ уже совсѣмъ не похожъ на того славнаго вихрастаго мальчугана, который такъ изящно носилъ бѣлую матросскую рубашечку, отороченную голубымъ и кого она готовила въ корпусъ. Она всмотрѣлась въ него. Она его узнавала и не узнавала. Припоминала его прежнiя черты и отъискивала ихъ въ зтомъ молодомъ человѣкѣ въ странной для ея Шуры шофферской одеждѣ. Онъ былъ ей родной и чужой въ тоже время.

Откуда у него такъ близко поставленные глаза и эта упорная, непонятная, неразгаданная мысль въ нихъ? Мысль манiака или сумасшедшаго… Онъ смотрѣлъ на нее, не мигая, и не могла она угадать, что онъ про нее думаетъ.

— Шура,—сказала она съ нѣжною ласкою,—ну, разскажи намъ, какъ ты добрался до насъ, какъ жилъ всѣ эти годы?… Господи!… десять съ лишнимъ лѣтъ мы не видались… Оставила я тебя мальчикомъ, а вижу взрослымъ молодымъ человѣкомъ. Но ты вѣдь мнѣ не чужой?… Да, мой родной?… Мой милый…

— Не называй меня… — Тутъ логически должно было послѣдовать слово: — «мама», но оно не послѣдовало. Оно точно выпало изъ памяти Шуры, какъ выпадаетъ слово изъ печатнаго набора, и Шура его не произнесъ. Она ждала и жаждала этого слова, и, не услышавъ его, смутилась и все прислушивалась, какъ онъ будетъ ее называть?… Онъ ее никакъ не называлъ. Говорилъ «ты», можетъ быть, потому, что она ему говорила «ты», но за этимъ сердечнымъ «ты» былъ холодъ безъимянности.


— Не называй меня Шурой. Особенно при другихъ… при французахъ. Я Мишель… Мишель Строговъ. Вотъ мой паспортъ.

Онъ ей подалъ паспортъ. Паспортъ былъ французскiй, и въ немъ дѣйствительно было прописано, что онъ Мишель Строговъ, родившiйся въ Россiи.

— Но какъ же это такъ?… — растерянно спросила она. — Ты перемѣнилъ подданство?… Ты больше не русскiй?

Ей это казалось ужаснымъ. Просто таки невозможнымъ. Онъ холодно посмотрѣлъ ей прямо въ глаза и съ тихой жуткой усмѣшкой сказалъ:

— А ты развѣ русская?…

Она поблѣднѣла. Ударъ, ей нанесенный, былъ слишкомъ силенъ. Ей казалось — она его не снесетъ. Но она продолжала настойчиво допрашивать. Она хотѣла знать всю правду, какъ бы ни казалась она ей ужасной.

— Но какъ же ты сталъ французомъ?.. Ты лгалъ?… Въ это слово она вложила всю силу души, все возмущенiе и отвращенiе ко лжи.

Онъ не смутился. Казалось, даже не понялъ, какое такое преступленiе онъ совершилъ. Его лицо оставалось холоднымъ. На немъ появилась презрительная, чуть замѣтная усмѣшка.

— Я выросъ и воспитался въ огнѣ революцiи. Буржуазные предразсудки мнѣ чужды. Почему нельзя сказать то, что выгодно и нужно по данному моменту? Это просто непрактично и глупо. Мнѣ иначе нельзя было. Надо было жить. Безъ этого нельзя было пробиться и стать человѣкомъ. Быть человѣкомъ — это главное. Это самоцѣль. А тамъ русскiй, французъ, нѣмецъ, японецъ — не все ли одно?… Это отсталыя зоологическiя понятiя… Я съ ними не считаюсь. Да что тамъ говорить!… Мы люди разныхъ поколѣнiй… He стоитъ объ этомъ спорить.

Мишель охотно согласился остаться жить въ ихъ маленькомъ домикѣ, носившемъ скромное наименованiе: — «Les Coccinelles». Они осмотрѣли комнатушку наверху, переговорили съ хозяиномъ и на другой же день Мишель перебрался со своимъ болѣе, чѣмъ скромнымъ скарбомъ къ родителямъ. Онъ сдѣлалъ это не потому, что ему прiятно и радостно было зажить съ родителями — у него этого чувства не было — а потому, что нашелъ это для себя во всѣхъ отношенiяхъ выгоднымъ. Онъ этого и не скрывалъ. Онъ установилъ въ своей комнатѣ свои порядки, какъ ему было удобно, не стѣсняясь никѣмъ и ничѣмъ.


— Здѣсь я физ-культурой могу заниматься, — сказалъ онъ, — да и жилплощадь здѣсь больше, чѣмъ у меня на старой квартиренкѣ. И платить меньше…

Совѣтскiя словечки и неприкровенный матерьялизмъ и практичность коробили его мать, но она промолчала. Онъ въ этомъ не былъ виноватъ. Она надѣялась, что съ теченiемъ времени, ей удастся перевоспитать его и вернуть къ Богу и къ семьѣ.

Тѣмъ болѣе не могла она обвинять сына, что она знала, кто виноватъ во всемъ ужасномъ крушенiи Россiи. Вся исторiя послѣднихъ лѣтъ была ею глубоко продумана и приговоръ былъ постановленъ.


III.

Тотъ самый ѣдкiй, нудный и непрерывный звонокъ, который будилъ Мишеля Строгова, заставлялъ просыпаться и его мать, Ольгу Сергѣевну. Она открывала глаза, смотрѣла на чуть сѣрѣвшую щель между занавѣсью и окномъ и съ мучительнымъ сердечнымъ надрывомъ думала: — «Господи, хотя бы не заводилъ онъ такъ полно!… Еще и еще… Когда же это кончится? He могу я больше, кричать готова… Это хуже зубной боли… И теперь я уже ни за что не засну… А вѣдь только всего шесть часовъ».

Она и точно не засыпала. Длиннымъ свиткомъ разворачивались передъ нею послѣднiе, страшные годы жизни. Она, прищурясь, смотрѣла на спину лежащаго рядомъ мужа. Она въ эти минуты всѣми силами души ненавидѣла его.

«Кто виноватъ?.. Онъ во всемъ виноватъ!… Онъ!… Они, ему подобные!… Боги!… Правители!… Рѣшители нашей, простыхъ смертныхъ судьбы… Полковникъ Генеральнаго Штаба… Всегда «выдающiйся», хвалящiйся точнымъ исполненiемъ долга. Да гдѣ же это исполненiе долга?… Военные, такiе, какъ ея мужъ, вотъ, кто виновники всего, всего, что случилось. Она дѣвчонкой, когда онъ начиналъ ухаживать за нею, знала, въ чемъ сущность военной службы и солдатскаго долга. Тогда она гордилась, что за нею ухаживаетъ военный… Жена защитника Престола и Отечества! Эту радостную гордость она усвоила съ первой брачной ночи, когда такой красивый и эффектный явился онъ къ ней въ спальню въ полной парадной формѣ и, взявъ шашку подвысь и салютуя ей, сказалъ: — « надѣюсь, что вы готовы исполнить вашъ долгъ жены»… Это было такъ красиво и сильно: — долгъ!… И ихъ жизнь прекрасно и ярко началась. Она свой долгъ жены исполняла и дальше свято и честно, безъ компромиссовъ. Она на войну пошла сестрою милосердiя, и безъ трепета, ничего не боясь, понесла свой долгъ сестры… «Ну, а вотъ вы, вы всѣ офицеры и генералы Генеральнаго Штаба, стратеги, «наполеоны», исполнили вы свой долгъ и можетъ быть спокойна сейчасъ ваша совѣсть?.. Спитъ… И не подозрѣваетъ, что я про него думаю… что знаю и въ чемъ обвиняю… Да, обвиняю… Гдѣ и въ чемъ былъ вашъ долгъ?»

Вдругъ встала въ ея памяти громадная разоренная пожаромъ войны страна, по которой она проѣзжала въ санитарной двуколкѣ. Ряды обугленныхъ березъ по сторонамъ дороги и торчащiя изъ чернаго пепелища кирпичныя трубы. Точно увидала она въ это утро потревоженнаго сна испуганную дѣтвору, женщинъ съ голодными глазами, бѣгущихъ, куда глаза глядятъ, услышала вновь въ это Парижское утро изъ холоднаго далека тѣ слова, что такъ часто слышала она въ тѣ ужасные годы: — «Вшистко знищено… Жолнержи були — вшистко забрали… Дѣтей кормить нечѣмъ»… Чьи жолнержи?… Защита отечества?… Точно видѣла она сейчасъ это отечество, не защищенное, не обороненное войсками. Она отлично помнила, какъ, когда готовился ея мужъ къ поступленiю въ Академiю висѣла въ ихъ спальнѣ громадная карта этого самаго отечества. Она наизусть заучила его границы. Отъ Варангеръ фiорда на юго-востокъ, не доходя до рѣки Муонiо… А тамъ отъ Мемеля… Вотъ вьется она прихотливымъ изгибомъ блѣдно зеленая, оттѣненная по краю государственная неприкосновенная граница. Загибаетъ, широкимъ языкомъ вдавливается въ нѣмецкую землю, очерчивая десять губернiй Царства Польскаго. Защита Отечества есть защита этой зеленой линiи и долгъ армiи никого туда за нее не пустить. Въ мiровой войнѣ только Германская Армiя усвоила эту истину и выполнила въ полной мѣрѣ свой долгъ передъ народомъ… Всѣ остальныя шли на компромиссъ… «По стратегическимъ соображенiямъ»… Какъ негодовала она уже и тогда, когда «по стратегическимъ соображенiямъ» сводили въ ничто всѣ потери, всѣ жертвы, весь героизмъ войскъ, всю пролитую солдатскую кровь и отступали, сжигая дома и селенiя, не думая о жителяхъ «отечества». Тогда зародилась въ ней еще неосознанная, непродуманная до конца ненависть ко всѣмъ военнымъ, не исполнившимъ элементарнаго долга, тогда она перестала понимать и уважать мужа… «Защита Престола»… По «политическимъ соображенiямъ» изъ за призрака какого то сепаратнаго мира, изъ за оклеветанной Императрицы измѣнили Престолу и не стали его защищать… Вотъ и дошли до большевизма… Кто же виновенъ?..


Ужасъ положенiя Ольги Сергѣевны заключался въ томъ, что никому, и менѣе всего мужу, могла она сказать все то, что передумала за эти страшные годы переоцѣнки цѣнностей. Кто пойметъ ее? Кругомъ — такое самолюбованiе! Кругомъ незыблемая увѣренность въ своей правотѣ, въ побѣдѣ. Ей становилось жутко. Сказать все то, что у нея накопилось на душѣ — ее сочтутъ за «лѣвую»… А нѣтъ!… Только не это!!… Нѣтъ, она не лѣвая… Отнюдь не лѣвая… Она болѣе «правая», чѣмъ всѣ они. Ей Престолъ и Отечество не пустые звуки… Какъ бы она ихъ защищала!… Бога она не обвиняла. Она была слишкомъ умна и образована, чтобы мѣшать Господа въ свои людскiя дѣлишки и винить Его за свои лѣность, трусость и неграмотность. Нѣтъ, она опредѣленно обвиняла во всѣхъ и своихъ, и чужихъ несчастiяхъ тѣхъ, кому такъ много было дано и кто своего долга не исполнилъ. Она слушала, какъ при ней разсказывали о недостаткѣ патроновъ и оружiя. Она молча и нехорошо улыбалась. — «Зачѣмъ не берегли», — думала она. Она то видѣла, путешествуя по тыламъ, брошенныя винтовки, воткнутыя штыками въ землю и цѣлыя розсыпи патроновъ на оставленныхъ нами позицiяхъ. Она часто слышала, какъ восхищались «солдатикомъ», принесшимъ въ лазаретъ не брошенную винтовку, но она никогда не слыхала, чтобы обругали и тѣмъ болѣе наказали солдата, пришедшаго безъ оружiя и патроновъ. Кто же былъ виноватъ въ этой распущенности и послабленiяхъ?… Все они же!… Начальники!… А теперь?… Офицеры республиканцы… Офицеры революцiонеры… А вотъ изъ за нихъ — эта каторжная жизнь, эта работа въ Парижской конторѣ и выстукиванiе на маленькой стенографической машинкѣ никому ненужныхъ и совсѣмъ неинтересныхъ приказанiй и писемъ «патрона».

Она пѣла въ церковномъ хорѣ Евлогiанской церкви. И она научилась компромиссу. Она пошла въ Евлогiанскую церковь потому, что тамъ регентъ былъ лучше и лучше оцѣнили ея голосъ. Она презирала себя за это, а вотъ все-таки не могла отказаться. Ей церковь давала такую отраду. Такъ радостно было придти въ нее въ воскресенье утромъ, когда еще никого нѣтъ, купить на три франка свѣчекъ и пойти ставить ихъ передъ иконами. Она гибко опускалась на колѣни, шептала съ дѣтства знакомыя молитвы, потомъ поднималась, и съ крѣпкою увѣренностью въ нужности того, что она дѣлаетъ, ставила свѣчи. Она смотрѣла на бумажныя иконы, на скромный иконостасъ — его она и другiя женщины колонiи сдѣлали своими руками — и ей казалось, что тутъ все таки есть правда, которая ушла изъ жизни. Она смущалась лишь однимъ — ей порою казалось, что и это ненастоящее, какъ вся ея жизнь стала ненастоящей. За свѣчнымъ ларемъ стоялъ отецъ дiаконъ. Онъ былъ коренастый, сѣдой, съ коротко остриженными волосами, похожiй въ узкомъ черномъ подрясникѣ на ксендза. Онъ прiятнымъ баскомъ подпѣвалъ ихъ маленькому хору. Но въ немъ не было того духовнаго, что привыкла она видѣть у дiаконовъ въ Россiи, и не могла она позабыть, что дiаконъ въ недавнемъ прошломъ — уланскiй ротмистръ и что у Сусликовыхъ онъ прекрасно подъ гитару поетъ цыганскiя пѣсни. И церковь и вся служба иногда вдругъ казались какими то призрачными, точно сонными видѣнiями. И тогда являлось сомнѣнiе въ существованiи Бога.


Когда она возвращалась, ее встрѣчала «мамочка» и, криво улыбаясь, говорила:

— Ну что же ты намолила у твоего Бога. По крайней мѣрѣ узнала, когда же мы вернемся въ Россiю?..


IV.

Мамочка больше не вѣрила въ Бога. Въ свои семьдесятъ лѣтъ Неонила Львовна Олтабасова ударилась въ самый крайнiй матерьялизмъ.

— Столько было молитвъ, — говорила она, — и Государь и Императрица были подлинно святыми людьми. Если бы Богъ былъ — Онъ ихъ помиловалъ бы… А теперь, прости меня Оля, но какая же это церковь?… Какая и гдѣ вѣра?… И смѣшно вѣрить, когда живешь въ такой странѣ, какъ Францiя, гдѣ такъ просто и удобно обходятся безъ Бога.

Неонила Львовна создала свою теорiю какихъ то «винтиковъ», еще не изслѣдованныхъ, но которые вотъ вотъ будутъ открыты учеными, изслѣдованы и изучены, и тогда все станетъ ясно и понятно, и никакого Бога для объясненiя тѣхъ или иныхъ явленiй не понадобится. Она жадно хваталась за газеты и въ нихъ искала новыхъ открытiй и изслѣдованiй въ области физiологiи, геологiи, археологiи, астрономiи и психологiи. И на каждое она смотрѣла съ точки зрѣнiя доказательства отсутствiя Высшей Силы, отрицанiя Бога.

— Вотъ, — говорила она, съ газетнымъ раскрытымъ листомъ входя въ комнату дочери, когда та, усталая и измученная дневной работой, переодѣвалась и умывалась. — Вотъ, ученые дознались, что вселенная не безпредѣльна, а что и ей предѣлъ есть. Въ миллiонахъ лѣтъ свѣтовыхъ лучей радiусъ этотъ, а все таки онъ есть. Вотъ тебѣ и Богъ.

— Вы путаете, мама, — съ досадою говорила Ольга Сергѣевна. Ей противно было смотрѣть на мать. Въ длинномъ, старомодномъ черномъ платьѣ, съ коротко остриженными, сѣдыми, гладко причесанными волосами, — если сзади смотрѣть, когда она сидитъ, и не узнаешь, мужчина или женщина, — неопрятная и распухшая старушка съ новыми и такими «нигилистическими» разсужденiями казалась ей ужасной и ей было страшно, что такъ она думаетъ про свою мать.

— Ничего я не путаю. Читала еще, что нашли черепъ человѣка въ Африкѣ. И тотъ черепъ миллiонъ лѣтъ пролежалъ въ землѣ… Вотъ тебѣ и Адамъ!… Ученые теперь доказали, что человѣкъ существовалъ гораздо ранѣе Бога.


Она съ торжествомъ поджимала губы и маленькими, блестящими, сверлящими глазками смотрѣла на дочь.

— Я увѣрена… я вполнѣ увѣрена, что будетъ день, когда и мои «винтики» откроютъ.

— Какiе «винтики», мама, — съ сердцемъ говорила Ольга Сергѣевна.

— А вотъ эти самые, которые все дѣлаютъ. И ты думаешь… Богъ?… Это Богъ войну, или грозу, или ведро послалъ?… или человѣкъ умеръ?… Волею Божьей? Это просто — «винтики» такiе въ природѣ вещей. Падаютъ они съ неба, попадаютъ въ атмосферу, поворачиваютъ такъ и эдакъ — и наше вамъ! — война… или вдругъ гриппъ ходитъ по городу… или отецъ убилъ дочь, или Кюртенъ какой нибудь проявился… И я увѣрена, что дойдутъ до того, что и ихъ будутъ ловить i подчинять себѣ, вотъ какъ электричество. Летятъ они, чтобы война тамъ что ли была, а ихъ ученые какими нибудь тамъ радiосѣтями поймаютъ… и нѣтъ войны… Вотъ и надули твоего Бога…И безъ всякихъ молебновъ миръ на землѣ. Раньше наши мужики въ засуху, бывало, все молебны служили, съ хоругвями вокругъ полей ходили, а вотъ какъ поймаютъ и подчинятъ себѣ эти «винтики», такъ и не надо никакихъ поповъ. Наставилъ аппаратъ — и на тебѣ — дождь, или солнышко, что тебѣ угодно.

— Оставьте, мама. Начитались вы газетныхъ научныхъ фельетоновъ и думаете невѣсть какую премудрость постигли. Базаровы это раньше вашего говорили. Мнѣ это просто тяжело отъ васъ слушать.

— Почему тяжело, — обижалась старуха.

— Вы старый человѣкъ… О другомъ вы должны думать… Какъ же умирать то будетъ вамъ тяжело, когда вы ни во что не вѣрите?

Старуха недовольно крутила носомъ и уходила, шурша газетой изъ комнаты дочери.

— Поди, скажешь тоже. Кому извѣстно, кто когда помретъ. Можетъ быть, еще мнѣ тебя хоронить то придется.

— Все отъ Бога, мамочка, — стараясь говорить кротко, говорила ей вслѣдъ Ольга Сергѣевна.

— Это какъ «винтики».. Куда, въ какую сторону повернутся. На тебя или на меня… А вотъ откроютъ ихъ, и умирать не придется. Сколько пожелаетъ человѣкъ, столько и проживетъ.


Противны и жутки были такiя рѣчи въ устахъ человѣка, уже стоявшаго одною ногою въ гробу.


V.

Пронзительный звонокъ будильника въ комнатѣ Мишеля Строгова пробуждалъ и Неонилу Львовну. Она, кряхтя и охая, поднималась съ широкаго ложа и, шлепая туфлями, шла къ столу разжигать керосиновый примусъ. Она готовила на всю семью утреннiй кофе.

Только полковникъ Георгiй Димитрiевичъ Нордековъ продолжалъ спать крѣпкимъ сномъ не знающаго заботъ человѣка. Онъ увѣрялъ, что никакой шумъ, если только онъ лично его не касается не можетъ помѣшать ему спать. Онъ разсказывалъ, что на войнѣ онъ спалъ крѣпчайшимъ сномъ подъ грохотъ канонады и трескъ разрывающихся снарядовъ, и моментально вскакивалъ едва чуть слышно рипѣлъ подлѣ него полевой телефонъ.

Полковникъ Георгiй Димитрiевичъ былъ человѣкъ военный. Точно съ того дня, какъ затянули его въ кадетскiй мундирчикъ, онъ выковался въ подлиннаго солдата и ничто не могло поколебать или измѣнить его солдатской души. Какъ раньше онъ твердо вѣрилъ въ правоту отступленiй «по стратегическимъ соображенiямъ», не сомнѣвался въ томъ, что они побѣдили бы, если бы не проклятая революцiя, такъ и потомъ, «смѣнивши вѣхи», снявъ лозунги: — «за вѣру, царя и отечество» и замѣнивъ ихъ сначала: — «за учредительное собранiе», потомъ: — «за единую, великую, недѣлимую Россiю» и, наконецъ: — «за нацiональную Россiю» онъ ни на минуту не сомнѣвался въ правотѣ своего дѣла и въ правильности работы «вождей».

Крѣпкiй, пятидесятилѣтнiй сангвиникъ, въ мѣру пополнѣвшiй, съ красивымъ, холенымъ, всегда чисто выбритымъ, розовымъ лицомъ, съ густыми волосами, причесанными на проборъ, онъ былъ ловокъ и строенъ безъ всякой гимнастики. Членъ многихъ офицерскихъ объединенiй, предсѣдатель своего полкового объединенiя, неутомимый посѣтитель всѣхъ обѣдовъ, банкетовъ, чашекъ чая, лекцiй, внимательный и восторженный слушатель рѣчей на нихъ произносимыхъ — онъ съ дѣтскою пррстотою вѣрилъ во все, что тамъ говорилось.

Жидовская тракспортная контора, гдѣ онъ служилъ, возка ящиковъ съ таможни и на таможню, провѣрка коносаментовъ и накладныхъ, ловкое сованiе франковыхъ монетъ въ руку вѣсовщикамъ — это все было временное. Это не была жизнь. Просто дурной сонъ. Жизнь начиналась тогда, когда они собирались въ задней комнатѣ третьеразряднаго французскаго ресторана, гдѣ для этого случая развѣшивали по стѣнѣ Русскiй флагъ, портреты «вождей» и полковые флюгера, когда человѣкъ семьдесятъ пожилыхъ людей въ скромныхъ черныхъ пиджакахъ по командѣ старшаго «господа офицеры» прекращали разговоръ и куренiе и вытягивались у своихъ стульевъ, и входилъ генералъ въ такомъ же пиджакѣ, какъ и они. Тогда начинались воспоминанiя, рѣчи, старые анекдоты старыхъ временъ. И точно хорошее вино, чѣмъ старѣе становились они, тѣмъ крѣпче чувствовались. На этихъ обѣдахъ всегда была бодрость вѣры въ завтрашнiй день — и… въ конечную побѣду. На нихъ говорили о Россiи. Они еще не смѣли пѣть Русскiй гимнъ. Одинаково воспитанные и равно пришибленные судьбою они были разныхъ убѣжденiй и считали неделикатнымъ что нибудь навязывать другому. Пѣли полковыя пѣсни, пѣсни войны и съ блестящими отъ выступившихъ слезъ глазами слушали рѣчи ораторовъ. Это и была настоящая жизнь. Все остальное былъ дурной кошмарный сонъ.

Вчера въ день ихъ училищнаго праздкика ихъ собралось сто двадцать человѣкъ. Маленькiй крѣпкiй, бритый генералъ (онъ былъ среди нихъ старшимъ и по выпуску и положенiемъ) отчетливо, чеканя слова говорилъ съ большимъ подъемомъ страстную рѣчь. Цѣлительнымъ бальзамомъ въ израненныя души вливались его слова.

Гдѣ то на верху сейчасъ звенѣлъ будильникъ и надъ головою и такъ, что гнулись доски потолка, топалъ босыми ногами его сынъ — Мишель Строговъ — а полковникъ, проснувшiйся раньше обыкновеннаго ничего этого не слышалъ и не замѣчалъ. Онъ снова и снова переживалъ эту бодрящую, освѣжающую душу рѣчь ихъ руководителя.

— Мы, господа, — повторялъ про себя полковникъ такъ запомнившiяся ему чудныя слова, — не покинули театра военныхъ дѣйствiй. Кругомъ царитъ миръ… Да это правда, но это кажущiйся только миръ. Война съ большевиками, война за Россiю продолжается…


Это было главное. Это было самое утѣшительное. И какъ это, очаровательно что ли? выходило что вотъ онъ, полковникъ Нордековъ, лежитъ себѣ спокойно на Виллѣ «Les Coccinelles», потомъ поѣдетъ въ свою транспортную контору, а война все таки продолжается. Нордековъ зналъ, что такое война. Ему приходилось на войнѣ по одиннадцати сутокъ быть безъ настоящаго сна… Онъ зналъ, что значитъ голодъ… Онъ зналъ, что значитъ обстрѣлъ тяжелыми батареями, вой, гулъ и трескъ лопающихся снарядовъ, ядовитый запахъ газовъ и тошное ожиданiе смерти, когда совсѣмъ пересыхаетъ во рту и глохнетъ ухо… онъ зналъ, что такое «война продолжается» и тѣмъ не менѣе ему такъ отрадно было слышать эти слова въ мирной обстановкѣ Парижскаго ресторана. Да, война продолжается… Они находятся въ тылу… Развѣ и на войнѣ не бываютъ дни отдыха, затишья, когда послѣ тяжелыхъ боевъ отведены въ глубокiй тылъ и ждутъ пополненiй?… Правда, это стоянiе въ резервѣ длится немного долго… Скоро одиннадцать лѣтъ, какъ смолкъ гулъ пушечной канонады… Но… услужливая память подсказывала примѣръ изъ исторiи и какой примѣръ!… Самого Суворова… He жилъ ли онъ почти четыре года въ селѣ Кончанскомъ, ходилъ въ церковь, звонилъ на колокольнѣ, читалъ на клиросѣ, училъ деревенскихъ ребятъ… И вдругъ… Итальянскiй походъ и переходъ черезъ Альпы!… Да… эти слова были колдовскiя, чудныя, несказанно прекрасныя слова. Они все звучали въ ушахъ, какъ великолѣпный сонъ, съ которымъ не хочется разстаться…

— Война не прекращалась ни на минуту, и она не можетъ прекратиться. И тѣ, кто объ этомъ, быть можетъ, по малодушiю своему забывали — пусть почувствуютъ напоминанiе этого въ похищенiи Кутепова… Это прорывъ нашего фронта. Военныя дѣйствiя продолжаются… Они требуютъ единоначалiя… Я поднимаю высоко бокалъ за нашего предсѣдателя… Ваше превосходительство, дерзайте!… Требуйте отъ насъ безпрекословнаго подчиненiя и знайте, что мы исполнимъ свято всякое ваше приказанiе…

Тогда, вчера, казалось, что они встанутъ послѣ этого и всѣ вмѣстѣ пойдутъ на rue de Grenelle мстить за генерала Кутепова… Война продолжается… Фронтъ прорванъ… Онъ долженъ быть возстановленъ…


Они никуда не пошли…

Но, когда тихонько, на носкахъ, боясь воркотни жены, во второмъ часу ночи, крался полковникъ къ себѣ на rue de la Gare и осторожно вставлялъ ключъ въ замочную скважину — бурно колотилось его сердце…

«Военныя дѣйствiя» продолжались гдѣ то, помимо него…

Онъ спалъ безпокойнымъ, прерывчатымъ сномъ.

Просыпался и думалъ: — «а вѣдь и точно: — какое то движенiе, сдвигъ какой то есть… Возможно, что французы?… Они, кажется, уже поняли… Да, конечно, мѣшаетъ Брiанъ… Но не вѣчно онъ будетъ сидѣть министромъ… Работа Коти… «L'Ami du Peuple» подготовляетъ общественное мнѣнiе… Во Францiи пресса это все… Сербiя плац-д-армомъ… Тамъ русскiя формированiя… Что же, пожалуй?… дивизiя?…»

У полковника въ рыночномъ письменномъ столѣ, въ лѣвомъ ящикѣ и подъ ключомъ лежала большая тетрадка, то, что въ старину называли «брульономъ» (теперь и слова этого не знаютъ). Въ немъ бисернымъ, аккуратнымъ почеркомъ онъ заносилъ:

«Обученiе звена и взвода въ двухъ недѣльный срокъ». «Обученiе роты въ три недѣли». «Пять тактическихъ ученiй батальона». «Тактическая задача для трехъ батальоннаго полка». «Пулеметныя отдѣленiя въ строю роты». «Служба связи батальона, полка и дивизiи» — все плоды долгихъ и серьезныхъ размышленiй, боевого опыта великой и гражданской войнъ.

Все это пригодится въ тотъ часъ, когда… Онъ этого часа ждалъ и вѣрилъ, что этотъ часъ придетъ…

И вдругъ ноги холодѣли. Отъ нихъ бѣжалъ ледяной токъ къ головѣ. Мысль стыла.

«Нѣтъ, никогда иностранцы не помогутъ. А впрочемъ для чего въ самомъ дѣлѣ намъ иностранцы?…». На послѣдней лекцiи, гдѣ былъ полковникъ, лекторъ представилъ аудиторiи какого то краснаго летчика, перелетѣвшаго изъ С.С.С.Р. для спасенiя своей заблудившейся въ «право-лѣвацкихъ» уклонахъ души. И тотъ летчикъ съ развязной самоувѣренностью разсказывалъ, что красная армiя — армiя нацiональная, любящая Россiю и что будетъ день, когда она прогонитъ отъ себя коммунистовъ и сольется съ «бѣлой армiей» и тогда всѣ старые Русскiе офицеры найдутъ въ ней мѣсто и работу.


Тогда его брульонъ, его знанiя, его боевой опытъ пригодятся. Онъ перебиралъ въ памяти фамилiи своихъ товарищей по академiи, оставшихся по ту сторону и служившихъ большевикамъ. Какъ то встрѣтится онъ съ ними? Подастъ имъ руку? Найдетъ общiй языкъ для разговора? Какъ подойдетъ онъ къ строю вчерашнихъ красноармейцевъ и что скажетъ имъ? И что это будетъ за строй?… Дивизiя?… Полкъ?… Хотя бы батальонъ!…

Эти мысли прогоняли сонъ… Но отнять эти мысли, — и не будетъ смысла жить… Что тогда останется?…

Ненавидящая, презирающая и плохо это скрывающая жена?… Матерьялистка «мамочка»?… И сынъ — хулиганъ, едва ли не большевикъ, Мишель Строговъ!…

Жить не стоитъ… Засунуть поглубже въ ротъ холодное дуло револьвера и гдѣ нибудь въ глуши… Въ Версальскомъ лѣсу, или въ лѣсу Фонтенебло… «Sauter la cervelle», какъ говорятъ французы.

Жить безъ этихъ мечтанiй… О Россiи?… Объ армiи?… О томъ, что еще куда то пригодишься?… Невозможно…

Его жена встала и торопливо совершала свой несложный утреннiй туалетъ. Полковникъ лежалъ, прикрывъ глаза, и наблюдалъ ее. Какъ обезобразили ее остриженные волосы!… И какая сѣдина въ нихъ!… Когда то онъ такъ сильно и страстно любилъ ее… Цѣловалъ въ шею ниже затылка, гдѣ теперь щетиной торчатъ неопрятные волосы… Бѣдность?… Да, пожалуй, и бѣдность.

— Вставайте, Георгiй Димитрiевичъ, — повернувшись отъ маленькаго зеркала, сказала ему Ольга Сергѣевна. — А то опять вашу газету не успѣете прочитать.

Полковникъ открылъ давно не спящiе глаза, для приличiя потеръ ихъ и сразу обѣими ногами сталъ на полъ. Онъ шагнулъ къ двери, вышелъ въ крошечиую переднюю, гдѣ на вехоткѣ лежала Топси, погладилъ заласкавшуюся къ нему собаку, открылъ ей дверь и крикнулъ внизъ:

— Нифонтъ Иванычъ, откройте, пожалуйста, дверь собакѣ… Какая погода?…

Снизу, откуда былъ слышенъ стукъ молотка, раздался бодрый стариковскiй голосъ:

— Заразъ, ваше высокоблагородiе. Молоточекъ прекратилъ свою дробь. Внизу скрипнула дверь, и тотъ же голосъ добавилъ:


— А похода есть — дождь!


VI.

Топси — собака особенная. Когда и кто училъ ее этимъ премудрымъ штукамъ — никто не помнитъ. Кажется, полковникъ, когда былъ безработнымъ, скуки ради, объяснялъ внимательно жолтыми топазами, не мигая смотрѣвшей на него собакѣ, что у газетчика въ ларькѣ на place de la Gare есть разныя Русскiя и французскiя газеты. Есть «Возрожденiе», гдѣ редакторомъ Петръ Бернгардовичъ Струве, другъ Добровольческой Армiи, и есть «Послѣднiя Новости», гдѣ редакторомъ Павелъ Николаевичъ Милюковъ — врагъ Добровольческой Армiи, есть газета «Liberte» — хорошая газета и есть газета «L'Humanite», очень даже скверная газета. По утрамъ надо приносить газету «Возрожденiе». Полковникъ подносилъ къ носу Топси еще влажный, утреннiй номеръ и давалъ его нюхать. Топси слегка воро тиланосъ — пахло совсѣмъ невкусно — типографской краской, — но брала, брезгливо поджимая губы и языкъ и морщась, свернутый номеръ и покорно шла за полковникомъ. Потомъ она научилась дѣлать это самостоятельно. Газетчикъ давалъ ей нужную газету, получая отъ полковника разсчетъ по окончанiи мѣсяца.

Топси выбѣжала за калитку крошечнаго палисадника, по узкой дорожкѣ, покрытой асфальтомъ, пробѣжала къ воротамъ, мимо маленькихъ, еще спящихъ дачъ и свернула на rue de la Gare.

Моросилъ мелкiй дождь. Непрiятная была погода. «Людямъ хорошо», — думала Топси, — «у нихъ есть зонтики, а какъ я донесу газету, не промочивъ ее?

Полковникъ опять будетъ ругаться, а «мамочка» выгонитъ изъ теплой комнаты отъ «саламандры», и будетъ ворчатъ, что отъ меня пахнетъ псиной… Эхъ, жизнь собачья!…»

Поднявъ на спинѣ ершомъ шерсть, Топси, бѣжала знакомыми улочками, избѣгая place du Marche, гдѣ всегда бывали собаки, и гдѣ жилъ отвратительный кобель Марсъ, длинный, на короткихъ лапахъ, съ жесткою, какъ щетина, во всѣ стороны торчащею шерстью шоколаднаго цвѣта и съ мордой, такъ заросшей волосами, что еле были видны черные глаза. И это чучело морское, говорятъ, — люди, конечно, говорятъ — очень модная собака!… Этотъ негодяй не пропускалъ ни одной корзины съ салатомъ, или картофелемъ, ни одной груды кочановъ цвѣтной капусты, положенныхъ подлѣ ларьковъ на рынкѣ, чтобы ихъ не опрыскать. Завидѣвъ Топси, дѣловито бѣгущую съ газетой въ зубахъ, онъ норовилъ наскочить на нее сзади и осѣдлать ее своими безобразными, короткими лапами. Онъ тогда тяжело дышалъ, какъ толстый старикъ, и длинный красный языкъ торчалъ изъ безобразной, косматой, шерстистой морды, какъ флагъ революцiи надъ лохматыми головами пролетарiата. Надо было увернуться, огрызнуться, можетъ быть, даже и хватить зубами нахала, а какъ это сдѣлать, когда газета зажата въ пасти и нельзя ее выронить на грязной дорогѣ?


У газетнаго ларька стоялъ Лимонадовъ. Топси знала его. Это былъ пожилой господинъ, поэтъ, кажется, единственный Русскiй, съ кѣмъ полковникъ никогда не раскланивался. Говорятъ: — большевикъ!… Топси было непрiятно становиться при немъ на заднiя лапы, опираясь передними о край прилавка и ждать, когда торговецъ достанетъ нужную газету.

Лимонадовъ о чемъ то говорилъ съ газетчикомъ, кивая головою на собаку, и оба смѣялись.

Продавецъ подалъ газету Топси. Той хотѣлось поскорѣе отдѣлаться отъ непрiятной компанiи, и она, схвативъ газету клыками, и стараясь возможно меньше намочить ее на дождѣ, опрометью бросилась отъ прилавка.

Лимонадовъ и газетчикъ провожали ее почему то дружнымъ хохотомъ.

«Мерзавцы!…»

Полковникъ ждалъ въ «мамочкиной» комнатѣ, гдѣ кипѣлъ на примусѣ коричневый кофейникъ и пахло керосиномъ, кофе и булками. Тамъ сидѣлъ совсѣмъ готовый, чтобы идти на работу Мишель Строговъ въ каскеткѣ на затылкѣ, и, держа обѣими руками большую тяжелую чашку, пилъ горячiй кофе.

Топси, какъ это и полагалось по ея собачьему ритуалу, открыла лапой притворенную дверь, подбѣжала, любезно извиваясь всѣмъ тѣломъ и виляя короткимъ, обрубленнымъ хвостомъ, къ полковнику, сѣла передъ

нимъ, осторожно толкнула его лапой и подняла голову съ газетой.

Но полковникъ вмѣсто того, чтобы взять газету изъ зубовъ Топси, поласкать ее по головѣ и дать ей кусочекъ сахару, сдѣлалъ свирѣпые глаза и такъ посмотрѣлъ на Топси, что та перестала вилять хвостомъ и уронила газету на полъ.

— Ты что принесла, стерва?… А?…

Топси виноватыми глазами смотрѣла на полковника.

— Нѣтъ, посмотрите, пожалуйста, какая это каналья здѣсь издѣвается надо мною!… Я этому мерзавцу Жюльену пойду и морду набью!

Полковникъ схватилъ съ пола свернутый, мокрый листъ газеты и съ силою злобно ударилъ имъ по носу Топси. Собака отвернулась и заморгала глазами. Въ жолтыхъ топазахъ отразились недоумѣнiе и страхъ. Полковникъ сталъ бить приникшую къ землѣ собаку по чемъ попало. Топси жалобно визжала. На ея визгъ вбѣжали теща и Ольга Сергѣевна.


— Ты мнѣ что принесла, дрянь? — бѣшено кричалъ полковникъ. — Ты мнѣ жидовскую газету принесла!… Ты что издѣваешься надо мною?..

— Оставьте собаку, Георгiй Димитрiевичъ, — закричала Ольга Сергѣевна. — Развѣ она понимаетъ, что ей даютъ?… Можетъ быть «Возрожденiе» сегодня не вышло почему либо, и газетчикъ ей далъ эту газету.

— He брать была должна!… Я ее, дуру, училъ… Сколько разъ нюхать давалъ и ту и другую.

— Ее читать было нужно учить, а не нюхать, — сказалъ съ насмѣшкою Мишель Строговъ и съ трескомъ поставилъ на круглый столъ пустую чашку.

— Ты что щен…

Мишель Строговъ узко поставленными, строгими, сѣрыми, маленькими глазами посмотрѣлъ на отца и повелъ широкими плечами. Лицо изъ подъ круглой рабочей каскетки казалось наглымъ. Что то хулиганское, «большевицкое» было въ немъ и отъ взгляда Мишеля, насмѣшливаго и властнаго холодъ прошелъ по жиламъ полковника. Молнiей пробѣжала мысль — «трогать его нельзя. Нынѣшняя молодежь… Ей что?… Она и на отца руку подниметъ… Или совсѣмъ уйдетъ… А онъ съ его шофферскимъ заработкомъ — главная опора семьи».

Полковникъ сталъ совать газету въ пасть собакѣ и говорить сердито, стараясь не глядѣть на сына.

— Пойди и перемѣни!… Пойди и перемѣни! Мишель Строговъ все такъ же насмѣшливо, какъ взрослый на задурившаго ребенка смотрѣлъ на отца. Потомъ вздернулъ плечами, шмыгнулъ носомъ и, ни съ кѣмъ не прощаясь, вышелъ изъ комнаты. Его тяжелые башмаки загремѣли по лѣстницѣ. Звонко щелкнула желѣзная калитка палисадника.

— Позвольте мнѣ газету, Георгiй Димитрiевичъ, — сказала теща. — Я пойду и перемѣню вамъ ее.

Неонила Львовна была въ старомодной — изъ Россiи еще — черной шляпкѣ грибомъ, въ черномъ старомъ платьѣ, подобранномъ по манерѣ прабабушекъ резиновымъ пажомъ, въ порыжѣлой накидкѣ и съ зонтикомъ въ рукѣ. Она отобрала отъ полковника газету, крикнула собаку и пошла къ дверямъ. Топси, поджавъ хвостъ въ сознанiи горькой обиды, покорно шла за нею. Въ прихожей она взяла въ зубы корзину. Это была другая ея обязанность — носить за «мамочкой» провизiю.


Полковникъ, сердито фыркая, пилъ кофе. Противъ него сидѣла Ольга Сергѣевна.

— Хотя бы воспользовались случаемъ и хоть разъ почитали газету другого направленiя. А то на все смотрите глазами «Возрожденiя», — говорила она наигранно спокойно.

Полковникъ мрачно молчалъ. Онъ косился на часы, бывшiе у него на ремешкѣ на рукѣ и разсчитывалъ, успѣетъ онъ встрѣтить тещу, или проще самому взять у газетчика, да за одно и выругать его. И онъ придумывалъ слова, чтобы газетчикъ не слишкомъ обидѣлся. «Especes de nouilles» — не сильно ли будетъ?… Хотѣлъ спросить у жены, да побоялся: — смѣяться надъ нимъ станетъ.

Они вышли вмѣстѣ. Молча, толкаясь раскрытыми зонтиками — полковникъ все никакъ не могъ научиться носить зонтикъ — спустились по узкой пѣшеходной дорожкѣ къ станцiи. Молча сидѣли рядомъ въ вагонѣ и, когда вышли, — онъ пошелъ вверхъ по набережной, она направилась къ мосту съ золотыми статуями, самому красивому мосту въ Парижѣ, носившему гордое, славное и звучное имя: — «мостъ Императора Александра III».

Разставаясь они не обмѣнялись ни однимъ словомъ. Не кивнули другъ другу головой. Не улыбнулись ласково. Они все давно сказали другъ другу, и новыхъ ласковыхъ словъ у нихъ не было. Они не понимали одинъ другого и потому не могли простить, онъ ея холодности къ нему, она той тяжкой трудовой бѣдности, что смѣнила ихъ когда то безпечальное, красивое житiе въ прежней Россiи.

Этотъ мостъ съ золотыми статуями всякiй разъ невольно блескомъ своего имени возвращалъ ее къ воспоминанiямъ Петербургскаго дѣтства. Печальная улыбка накладывала складки на ея еще красивое, увядающее лицо, и она, шла, широко раскрывъ громадные, лучистые глаза и никого не видя. Она спотыкалась о каменныя плиты, попадала ногою въ лужи и осуждала всѣхъ тѣхъ, кого считала виновниками потери прекраснаго прошлаго и въ ихъ числѣ и своего мужа.

«Георгiй Димитрiевичъ», — думала она. — «Какъ ей… тогда… казалось… Георгiй Побѣдоносецъ… Димитрiй Донской — побѣдитель татаръ на Куликовомъ полѣ… И не побѣдоносецъ… Ку-у-да!… И чьи теперь побѣды, въ чьихъ рукахъ Куликово поле и берега Дона и Непрядвы?…»



VII.

Этотъ день былъ для Топси сложнымъ и труднымъ. Когда съ утра не повезетъ, то ужъ не повезетъ!

Но Топси съ честью вышла изъ труднаго положенiя и Зося, «ами» Фирса Агафошкина, когда выслушала разсказъ Неонилы Львовны о всѣхъ подвигахъ Топси, хлопнула себя мокрыми руками по бедрамъ — она стирала Фирсово бѣлье — и, блистая свѣтло голубыми глазами, воскликнула:

— Алэ яки у насъ Топси, прошэ пани… Тэразъ вшысци о ней бэндонъ мувить…

И точно Топси отличилась на все мѣстечко. Она шла очень разсѣянная за Неонилой Львовной. Ея собачья совѣсть была смущена, Чѣмъ она такъ провинилась передъ полковникомъ?.. За что ее ругали и били?..

Она принесла какъ всегда газету?.. Что же такое случилось?..

Въ булочной было много народа. Неонила Львовна отобрала шесть простыхъ булочекъ для ужина и три хрустящихъ «круассана» себѣ для кофе, положила еще въ корзину большой вѣсовой хлѣбъ и все это сдала Топси. Въ своемъ разсѣянномъ съ утра состоянiи Топси и не замѣтила, какъ старуха вышла лзъ булочной. Топси выскочила на улицу съ корзиной въ зубахъ и посмотрѣла по сторонамъ. Нигдѣ не было видно старухи. Топси вернулась обратно, поставила корзину въ углу и сѣла рядомъ. Она думала: — «дождусь». Но сейчасъ нсе сообразила, что «мамочка» могла пойти рядомъ въ мясную. Топси выскочила было снова, но тотчасъ и вернулась.

«Развѣ можно въ теперешнее время оставить корзину съ булками?… Нынче народъ такой ненадежный. Вотъ, хоть взять того же Лимонадова? Съ газетой это непремѣнно онъ что нибудь подстроилъ. Пакость какую нибудь сдѣлалъ!… Свиснетъ кто нибудь у меня корзину, а я отвѣчай… Люди!… Они такiе!… Отъ нихъ всего можно ожидать!…»

Булочникъ заинтересовался поведенiемъ собаки. Онъ, казалось, читалъ ея мысли. Это онъ все потомъ и разсказалъ «мадамъ Олтабассоффъ».

Топси между тѣмъ снова взяла корзину въ зубы и пошла съ нею искать Неонилу Львовну. Она, не входя въ мясную, оглянула глазомъ покупателей. Неонилы Львовны тамъ не было. Дошла до мелочной «ѐрiсеriе», тамъ Неонила Львовна всегда брала масло. Нѣтъ… И тамъ не было старухи. Топси постояла у дверей въ раздумьи и пошла обратно въ булочную.


«Хватится меня, а не меня, такъ булокъ и придетъ «мамочка» обратно въ булочную. He пойдетъ она до мой безъ своихъ хрустящихъ круассановъ. Теперь, когда всѣ ушли, самое то старухино счастье начинается. Усядется съ газетой и станетъ кофеи распивать».

Топси поставила корзину въ самый уголъ и легла рядомъ.

И точно — Неонила Львовна вернулась. Булочникъ разсказалъ ей всѣ собачьи маневры, и старуха ласкала собаку, впрочемъ не столько за ея умъ, сколько въ отместку за побои полковника. Они шли вмѣстѣ подъ мелко сѣющимъ дождемъ. Старуха подробно разсказывала собакѣ, какое наказанiе для нихъ всѣхъ отъ тупого солдафона полковника и какъ онъ сегодня былъ несправедливъ къ Топси, а та слушала ее, поднимая временами на нее жолтые топазы своихъ глазъ и настораживая уши. Топси хотѣлось все разсказать про Лимонадова, да какъ скажешь, когда во рту тяжелая корзина съ провизiей и совсѣмъ не умѣешь говорить по человѣчески? Вилять хвостомъ?… Направо и налѣво?… Но это только Александръ Ивановичъ Купринъ знаетъ «пуделиный языкъ», а мамочка — та ничего не пойметъ».

Дома опять были разсказы про Топсинъ умъ… Восторговъ было не обобраться. Нифонтъ Ивановичъ сказалъ: — «Экiй умъ Господь всякой твари послалъ».

Фирсова «ами» цѣловала собаку и повторяла: — Алэ яки у насъ Топси, панъ Нифонъ, тэразъ вшысци о ней бэндонъ мувить.


VIII.

Задолго до того, какъ рѣзкою, надоѣдливою, заливистою трелью по всему сквозному домику зазвучалъ будильникъ Мишеля Строгова, когда еще было темно на дворѣ, и бѣдный разсвѣтъ не могъ пробиться сквозь туманы дождевой сѣтки — жолтымъ огнемъ засвѣтились узкiя окна маленькаго подвальчика и на крыльцѣ появился старый Нифонтъ Ивановичъ.

Онъ въ черномъ пальтишкѣ, надѣтомъ поверхъ грубаго холщевого бѣлья — еще съ Дона — въ деревянныхъ, французскихъ башмакахъ «сабо» на босу ногу и съ непокрытой головой. Щуря узкiе глаза, онъ подставляетъ лицо, лобъ и волосы холоднымъ каплямъ и жмурится, вглядываясь вдаль. Лучшее умыванiе — Божья роса.


Въ мутныхъ проблескахъ свѣта его взоръ упирается въ высокую стѣну изъ тонкихъ плитокъ бетона сосѣдняго дома, видитъ блеклыя черныя георгины и голыя сирени въ палисадникѣ, простую желѣзную рѣшетку, калитку и чуть бѣлѣющее пятно жестяного ящика для писемъ.

Онъ тяжело вздыхаетъ.

«А дома то что?» — съ тоскою думаетъ онъ. Съ отвращенiемъ вдыхаетъ утреннiй воздухъ и, несмотря на свѣжесть, широкими ноздрями большого носа ощущаетъ запахъ керосиновой и бензинной гари. Онъ слышитъ греготанiе большого города, мiровой столицы, Вавилона ужаснаго.

Сколько разъ, вотъ такъ же по утрамъ онъ стоялъ на маленькомъ крылечкѣ бѣлой, мазаной хаты на хуторѣ Поповскомъ. И такъ же осенью была непогода и съ ночи сѣялъ маленькiй дождь. Но тамъ утромъ!… Боже!… Какая красота была тамъ ранними зорями, даже и въ хмурные осеннiе дни! Хата стояла на краю хутора. За низкимъ тыномъ,обвитымъ косматымъ терновникомъ чернѣла степь. И надъ нею — и какъ это всегда было красиво и полно Божьяго величiя — подъ черными осенними тучами золотой разсвѣтъ пылалъ. Въ тѣ часы подъ такимъ же… да никогда не подъ такимъ, а подъ свѣжимъ душистымъ, съ неба спадающимъ дождикомъ сами собою Давидовы псалмы лѣзли на память и удивительныя молитвы слагались въ головѣ.

«Господи, отрада моя, прибѣжище мое, красота мiра Твоего передо мною и къ Тебѣ простираю руки мои».

А какой густой терпкiй духъ полыни и этого особаго степного, земляного воздуха шелъ отъ широкой дали! Вдругъ перебьетъ его соломенною гарью — у сосѣда, знать, печь растапливать стали, — отнесетъ дымокъ въ сторону, и опять запахъ земли, безпредѣльной степи и стараго жнивья. Отъ большой скирды хлѣбомъ пахнетъ. Навозомъ отъ сарайчика. Овцами изъ недалекой, камнями обложенной кошары… И народятся звуки. Запоютъ третьи пѣтухи, залаетъ собака у Байдалаковыхъ, и ей отвѣтятъ другiя по всему хутору. И потомъ вдругъ на минуту все смолкнетъ. Станетъ тогда слышно, какъ вздыхаютъ лошади, со звономъ льется молоко въ ведерко. Значитъ, тетка Марья съ Аниськой пришли доить коровъ.


— Да… Хорошо!… Ахъ хорошо!…

Нифонтъ Ивановичъ замѣчаетъ, что пальтишко его намокло и съ сѣдыхъ прядей холодныя капли бѣгутъ по бритымъ щекамъ и падаютъ на сѣдые усы.

Пора за работу.

На маленькой газовой плиткѣ, въ жестяномъ чайникѣ ключомъ кипитъ вода. Чернѣетъ рядомъ въ кострюлькѣ, плавясь, вонючiй сапожный варъ.

— Фирсъ, — кричитъ старикъ за перегородку. Оттуда слышенъ шопотъ, смѣшокъ, будто поцѣлуи, шлепокъ по спинѣ, и появляется Фирсъ, немытый, лохматый, по модѣ остриженный — копна волосъ на темени, а надъ ушами такъ гладко острижено, что сквозитъ желтая кожа. Лицо кругомъ бритое — на казака совсѣмъ не похожiй. На бѣлую съ голубыми полосками рубашку, безъ воротника и безъ галстуха, накинутъ потрепанный пиджачишко, штаны въ полоску спускаются едва до щиколотокъ, а на большихъ ногахъ обуты толстоносые американскiе рыжiе ботинки.

— Здравствуйте, дѣдушка, Нифонтъ Ивановичъ, — развязно говоритъ Фирсъ.

— Ты, братъ, раньше морду да лапы помой, да Богу помолись, а тады уже здоровкайся.

Фирсъ идетъ къ умывальнику съ проведенной водой въ углу комнаты и плещется тамъ. Потомъ у зеркала расчесываетъ жесткiе, перьями торчащiе волосы и подходитъ къ дѣду, протягивая руку съ широкою ладонью.

— Бонжуръ гран-пэръ, — говоритъ онъ, громко фыркая. Ему нравится его шутка.

— Обормотъ… Право обормотъ, — ворчитъ дѣдъ,

— А ты что же Богу то молился?

— Какъ я могу молиться, Нифонтъ Ивановичъ, коли ежели я сомнѣваюсь? Кругомъ, можно сказать, такая культура… Автомобили, метрополитэнъ, Тур-д-Эйфель, Трокадеро… — Тутъ молитва мнѣ кажется жестокой сарказмой.

— Обормотъ… И въ кого ты такой дурной уродился?..

— Ну, что вы, Нифонтъ Ивановичъ, одно слово затвердили… Тутъ такое образованiе… Права человѣка… Рентабельность…

— Ты… Образованный… — сердито кричитъ дѣдъ.

— Ты какъ дратву то держишь. Ты мнѣ эдакъ только товаръ портишь… Образованный… Тебѣ сколько годовъ?


— Двадцать третiй пошелъ.

— Это тебѣ уже въ первой очереди служить… Я въ твои годы какъ джигитовалъ… Ты на лошадь сѣсть не сможешь!… Образованный… Съ какой стороны къ ей подойти такъ и то не знаешь.

— Съ правой… Нѣтъ… съ лѣвой… Конечно, съ лѣвой.

— Съ лѣвой… Дурной… Ты къ ей подходи такъ, чтобы она тебя издаля восчувствовала. Уваженiе тебѣ оказала. Ты къ ей съ любовью… Огладь!… Осмотри!… Чтобы большой палецъ подъ подпругу пролѣзалъ… За луку потрогай… Поводъ разбери… А тады уже садись по прiему, какъ учили… Вотъ это тебѣ красота будетъ.

— Что жъ, Нифонтъ Иванычъ, старыя то пѣсни пѣть. Нынче, какая такая лошадь?… Ее теперь можетъ въ зологическомъ саду только и сыщешь. Теперь — машина. Еропланы по небу, таньки по землѣ. Я видалъ войну то въ синема. Совсѣмъ даже не такъ, какъ вы разсказываете… Люди въ землѣ закопались… Лошади нигдѣ и не видать… Людей на камiонахъ везутъ… Соскочутъ и заразъ въ землю ушли… Тамъ бетонъ… Газы… Вотъ она война то такъ обернулась… Да и теперь, какая такая война, когда Лига Нацiй и образовательный милитаризмъ.

— Обормотъ…

Старикъ наклоняется подлѣ низко опущенной электрической лампочки и стучитъ молоткомъ по кожѣ, натянутой на деревянную колодку.

Такъ работаетъ онъ, молча, хмуро, сердито сверкая сѣрыми глазами, пока не услышитъ голосъ полковника:

— Нифонтъ Иванычъ, откройте собакѣ дверь.


XI.

День проходитъ въ работѣ. Нифонтъ Ивановичъ и Фирсъ тачаютъ сапоги, подбиваютъ подметки, наставляютъ каблуки, ставятъ заплатки — работа черная, дешевая, неблагодарная. Весь уголъ подвала заваленъ старыми башмаками съ мѣловыми отмѣтками на рваныхъ подошвахъ, и нудно пахнетъ отъ нихъ старою кожею и людскою, нечистою прѣлью. Рядомъ Зося готовитъ обѣдъ и тутъ же стираетъ бѣлье.

Обѣдаютъ молча. Дѣловито суютъ ложки въ общiй чугунокъ, тарелки обтираютъ корками бѣлаго хлѣба.

Послѣ обѣда Нифонтъ Ивановичъ дремлетъ часокъ на своей постели. Рядомъ за перегородкой шушукаются, охаютъ и вздыхаютъ Фирсъ съ Зосей. Нифонтъ Ивановичъ молчитъ. «Что жъ дѣло молодое», — думаетъ онъ. — «Нехорошо, что съ полькой… И опять же… Невѣнчанные»…


Съ двухъ часовъ снова стучатъ молотки, снуетъ игла съ дратвой, шило ковыряетъ кожу. Пахнетъ казачьими щами и варенымъ мясомъ, но постепенно этотъ запахъ съѣдается запахомъ сапожнаго лака. Малиново-коричневыя, блестящiя подошвы новыхъ подметокъ чинно выстраиваются на окнѣ.

— Тутъ этого… Деревянныхъ гвоздей никакъ не знаютъ… Тутъ все машиной… А какой съ ей прокъ… Съ машины то… Двѣ недѣли поносилъ и дырка, — ворчитъ старый дѣдъ. — А онъ ожерелокъ да халстукъ нацѣпитъ и ховоритъ: — культура!…

Онъ ждетъ шести часовъ. Тогда можно пошабашить.

Покончивъ съ работой Нифонтъ Ивановичъ поднимается къ полковницкой квартирѣ и, хотя — вотъ она кнопка электрическаго звонка, — онъ осторожно стучитъ.

— Вы, Нифонтъ Иванычъ? — отзывается изъ своей комнаты Неонила Львовна.

— Я, ваше превосходительство.

Нифонтъ Ивановичъ отлично знаетъ, что Неонила Львовна совсѣмъ не генеральша, и мужъ ея былъ по гражданской части, но знаетъ и то, что «масломъ каши не испортишь».

— Дозвольте газетку.

Получивъ газету, Нифонтъ Ивановичъ спускается въ палисадникъ и садится на «вольномъ воздухѣ» читать.

Читаетъ онъ медленно. Читаетъ онъ всю первую и послѣднюю страницы, пропуская фельетоны. «Тамъ зря пишутъ… Брехня одна»… Онъ поджидаетъ полковника, Нордековъ возвращается въ половину седьмого, и какъ бы ни былъ усталымъ, — всегда присядетъ поболтать со старымъ казакомъ. Въ немъ онъ чувствуетъ человѣка единомышленнаго, одинаково сильно страдающаго за Россiю и не могущаго примириться съ жизнью заграницей.

Едва полковникъ показывается у желѣзной рѣшетки, Нифонтъ Ивановичъ поднимается со скамейки, вытягивается и, если былъ въ шапкѣ, снимаетъ шапку. Нифонтъ Ивановичъ не любитъ носить шляпы.

— Уже очень неподобные тутъ уборы, — объяснялъ онъ свое нерасположенiе къ заграничнымъ шляпамъ. — Котелки — на нѣмца похоже… Фулиганскiя шляпы — ну чисто — «товарищи»… Мягкую шляпу взять — не то тальянецъ, не то ахтеръ.


— Здравствуйте, Нифонтъ Ивановичъ, — защелкивая калитку, говоритъ полковникъ.

— Здравiя желаю, ваше высокоблагородiе.

— Ну, какъ вы?

— Какъ вы, ваше высокоблагородiе?… Не слыхали ли чего утѣшительнаго? Можетъ изъ Россiи что слышно?… На Тихомъ Дону не подымаются ли наши?… Что Брiанъ насчетъ перемѣны политики?… Пора бы, кажется, суть дѣла понять… Уже кругомъ идетъ… Хуже некуда!… Можетъ дѣдъ Хинденбургхъ чего не надумалъ?… Али по прежнему съ большевиками?… съ христопродавцами?…

Ничего утѣшительнаго не было слышно. Дни шли за днями, вытягиваясь въ длинную очередь, становились годами, и нечего было сказать полковнику Нордекову старому казаку Агафошкину такого, отъ чего дружно надеждою забились бы ихъ сердца.

— Что жъ, ваше высокоблагородiе, — съ тоскою въ голосѣ говорилъ Нифонтъ Ивановичъ, — пора, наконецъ, и въ походъ. Нюжли же не увидимъ родной земли? Тихому Дону не поклонимся низко?…

Тогда говорилъ полковникъ все то, что слышалъ на ихъ собранiяхъ, что прочиталъ въ газетахъ, во что и самъ не вѣрилъ, но чему такъ хотѣлъ вѣрить.

— Да… да… конечно… Положенiе кругомъ и точно напряженно тяжелое. Въ Англiи Макдональдъ и Гендерсонъ — рабочее правительство. Они не понимаютъ того, что творится въ Россiи… Они думаютъ, что тамъ и правда рабоче крестьянская власть.

— А не куплены они, бываетъ, ваше высокоблагородiе? — тихо вставляетъ Нифонтъ Ивановичъ.

— Нѣтъ…не думаю… Не можетъ того быть… Хотя?… Отчего?… Теперь все можетъ быть… Германiя задавлена Версальскимъ миромъ и ищетъ спасенiя въ большевикахъ… Все это точно вѣрно… Но отчаяваться нечего. Просвѣтъ есть… Вы посмотрите, повсюду идутъ протесты противъ гоненiй на вѣру, собираются многолюдные митинги… Работаетъ Лига Обера…

— Имъ, ваше высокоблагородiе, протесты что!… Имъ надо, чтобы по шапкѣ наклали по первое число. Нагайками ихъ какъ слѣдуетъ надо бы…

— Все таки… И въ самой Россiи… Пятилѣтка имъ не удается… А когда послѣ этого страшнаго напряженiя будетъ все тотъ же голодъ, та же нищета… Народъ непремѣнно возстанетъ…


Нифонтъ Ивановичъ тяжко вздыхаетъ.

— Нѣтъ, ваше высокоблагородiе, трудно ему возстать. У нихъ сила…

— Отчаяваться, Нифонтъ Ивановичъ не приходится. Отчаянiе это уже послѣднее дѣло. Надо вѣрить въ милосердiе Божiе и молиться.

— Это точно… А тольки…

Нифонтъ Ивановичъ растерянно мнетъ въ рукахъ газету.

— Вѣра, ваше высокоблагородiе, отходитъ… Мой Фирсъ отъ Бога отошелъ. Мамашу вашу, ея превосходительство, взять… Я осуждать, конечно, не смѣю… Лба никогда не перекреститъ… А образованныя очень… Да и какъ быть вѣрѣ, когда въ самой церкви шатанiе идетъ.

Нифонтъ Ивановичъ смущенно какъ то показываетъ мѣсто на послѣдней страницѣ, и полковникъ читаетъ: — «церковь… Въ воскресенье… митрополичьимъ хоромъ… Подъ управленiемъ.. будетъ исполнена литургiя А. Т. Гречанинова…»

Полковникъ поднимаетъ на Нифонта Ивановича глаза.

— Ну?

— Вы изволили прочесть?… «Начало въ десять часовъ тридцать минутъ утра»… Это что же такое?… Какъ о кiятрѣ объявляютъ… Нѣтъ тебѣ, чтобы трезвономъ въ колоколъ ударить… По православному… Нѣтъ, какъ о смотрѣ какомъ пишутъ: — начало!… Вы понимаете: — «начало»!!… Опять же, ваше высокоблагородiе… Литургiя… Какая бываетъ литургiя?… Какъ положено… Iоанна Златоуста… Василiя Великаго, когда какая указана. Это какая же такая литургiя Гречанинова?… Соблазнъ человѣкамъ… Тамъ жертва великая, безкровная у алтаря приносится… Тамъ предстоять надо со страхомъ и трепетомъ… Тамъ Ликъ Божественный видѣть можно… Тамъ херувимы и серафимы… А тутъ, какъ въ Парамунтѣ какомъ господа въ гусарскихъ мундирахъ зазываютъ. «Впервые будетъ исполнено»… «Начало въ десять съ половиною часовъ»… Это же, ваше высокоблагородiе, только господа такое могли придумать. которые, какъ ваша мамаша невѣрующiе…

— Это не такъ, Нифонтъ Ивановичъ, — начинаетъ объяснять полковникъ, и не находитъ словъ объяснить Нифонту Ивановичу, зачѣмъ это такъ дѣлается.

— Это, ваше высокоблагородiе,


следующая страница >>